Наугад

Он постоял тихо, прислушиваясь к удаляющемуся треску сучьев. — Похоже, он дороги не разбирает.

— Док сказал, не подходить, хуже сделаем, — напомнил Эйгард, хватая за плечо.

— Угу, — отозвался Мевир. — Он будет плакать, а мы даже не подойдём?

— Мы будем рядом, — объяснил Эйгард. — Вообще это нечестно, конечно, он о нас не знает, но ведь никто не должен видеть плачущего вождя.

— Это ещё почему? — нахмурился Мевир. — Опять через биологию всё объясняешь? Но у нас же не такая иерархия, как у животных, и показать слабину не значит лишиться статуса…

— Это ты сознанием понимаешь, а подсознание у всех нас считает иначе, — сказал Эйгард. — Атавизм. Разум развивался слишком быстро, биология приспособиться не успела, вот и получаем. И вообще, Ильсор хочет побыть один, иначе бы не ушёл. А если мы ему покажемся, он может убежать, и мы его не найдём и только хуже сделаем. Так что будем издалека наблюдать.

Они снова двинулись по лесу. Ветки то и дело лезли в лицо.

— Неужели угомонился? — шёпотом спросил Эйгард. Прислушиваясь, Мевир поднял руку вверх.

— Спать ложится, тоже устал, — сказал он. — Ф-фух. Ты чутко спишь, узнаешь, когда он дальше понесётся?

— Главное, чтобы не среди ночи, — серьёзно заметил Эйгард. — Ну что, вон поваленное дерево, давай в ветки заберёмся, всё же не на земле.

Они легли, стараясь не думать о том, каково сейчас Ильсору, который свернулся клубочком под кустом. У Мевира сердце обливалось кровью, но он стискивал зубы и лежал, глядя в темноту, в которой изредка шевелились от ветра ветви деревьев и пролетала какая-нибудь большая ночная птица.

— Трудно быть вождём, — вздохнул Эйгард.

— Ещё как, — поддержал Мевир. — И он ещё и негипнабельный, представляешь, каково ему было годами смотреть на то, что с нами делают, и никак себя не выдать?

Он спохватился, что напомнил Эйгарду о плохом, но тот как будто прочитал его мысли и поспешил успокоить:

— Я вот многие вещи смутно помню. Только ощущение осталось. Но если встречу Ман-Ра…

Мевир представил, как Эйгард стискивает кулаки.

— И что? — проговорил он. — Что ты ему сделаешь? Ну, может, побьёшь, если его кто-нибудь из наших подержит. — Под словом «наши» он подразумевал кого-то из полковников. — А дальше? Раскается он, что ли? Или тебе легче станет?

— Может, и станет, — признался Эйгард.

— Ты с таким же успехом можешь с ёлкой подраться, — сообщил Мевир. — Я Ву-Инна простил.

— Как — простил?! — подскочил Эйгард. — Совсем простил?

— Ну, совсем. Только пусть мне на глаза не попадается, вот и всё. А так — что толку? Поплакал — и ладно, что было, того не вернёшь, жить надо дальше, — рассуждал Мевир и вдруг замолк. — Слушай, ты мне так и не рассказывал, что он с тобой делал. Впрочем, если тяжело, не говори! — спохватился он. — Просто я, знаешь, воображаю себе что-нибудь страшное, и так плохо становится…

Эйгард помолчал, и за время этого молчания у Мевира в груди успел разлиться мертвенный холод.

— Да нет, нормально всё, — сказал Эйгард наконец. — Иногда Ман-Ра проверял, что окажется сильнее — инстинкт самосохранения или приказ убить себя. У меня восемь шрамов — восемь раз он не успевал меня останавливать или просто не хотел. И я не знал, какой раз будет последним. Давай спать.

В темноте Мевир нашёл его руку и крепко сжал.

— Попробуй вот это, — сказал король, пододвигая генералу блюдо с большими продолговатыми плодами. Некоторые были перезрелыми, и в лопнувшей шкурке просвечивала мякоть.

— Это что? — спросил Баан-Ну. Не то чтобы он думал, будто Тонконюх собирается его отравить. После такого блестящего приключения это было немыслимо. Но осторожность требовала спросить.

— Кроличье дерево, — охотно пояснил король, сам с наслаждением впиваясь зубами в зажатый лапами плод. — Они растут только у нас, и если бы не ты, не росли бы больше нигде.

Был уже вечер, светило опустилось за горизонт, и слуги принесли множество светильников — светящихся шариков, которые озарили пространство под установленным на поляне шатром, где король принимал дорогого гостя. Несколько раз Тонконюх велел всем свидетелям подвига рассказать, как было дело, а когда наконец поверил, уже вернулись гонцы, посланные к горам, и доложили о разрезанной скале. Потрясённый Тонконюх тут же приказал называть генерала не иначе, как Сокрушителем Скал и под этим именем и вписать его в предания лисьего народа. Для приличия Баан-Ну сначала отнекивался, но потом принял все почести.

— У вас никто не погиб? — спросил он, пробуя чудесный плод кроличьего дерева. На вкус он оказался похож на нежное мясо.

— Никто, — ответил король. — И это тоже чудо.

— Тоже? — переспросил Баан-Ну. — А было что-то ещё?

— Три года назад я гнался за кроликом и попал в старый капкан, — рассказал ему лис.