Околоквиддич

С ним трудно, он мнит себя гением, у него свои представления о том, что хорошо и что плохо. И в Дурмстранге он сидел в запасе, пока в основе выступал твой отец. Поэтому к тебе у него особо пристальное внимание. Но если хочешь в сборную — играй по его правилам. Выбирай темы для разговора.

— Очень хочу, — прошептала Станимира, глядя в глаза тренеру Уизли. — Только… а вдруг ничего не получится? Мне кажется, я ему уже не понравилась, он так презрительно на меня смотрел.

Неожиданно Мариса крепко обняла ее.

— Ты знаешь, — прошептала она. — Однажды осенним утром Джордж оказался у нас с Фредом дома с маленьким сыном и новорожденной дочерью, Рокси. Его бросила жена. Я тогда только родила Пако и подумала: черт, куда мне еще дети. Но я вырастила Рокси как родную дочь. А потом, спустя много лет, меня вырвало всем моим особо полезным завтраком прямо перед матчем с «Гарпиями» — так я узнала, что у меня будет Джорджи. А потом в нашей жизни появилась ты. Я вижу, как тебе трудно, Стани, но нужно бороться. Я безумно горжусь тобой. Я горжусь всеми своими детьми. Просто будь собой.

Станимира несмело уткнулась в плечо Марисы и погладила ее по волосам. В глазах стояли слезы — за все время ее собственная мама написала лишь несколько пространных писем, и Станимира периодически навещала ее — скорее из чувства долга, чем от большого желания. Она знала — дар матери — варить лучшие зелья — ей не передался. Поэтому вряд ли Иванка Брегович пылает материнской заботой и теплом. Отчасти маму заменяла бабушка Крам — неугомонная веселая Мира, которая наполняла дом запахом свежих булочек и предпочитала велосипеды, а не машины и метлы.

— Мне страшно, — прошептала она. — Я всегда мечтала попасть в сборную и тут получается, что могу все испортить одним неверным движением.

— Вроде того, — тренер Уизли усмехнулась. — Но если не получится — черт с ним.

Станимира увидела, как им машет отец, беседовавший с какими-то знакомыми.

— Я хочу домой, — пробормотал он, оттягивая узкий галстук, — у Фреда и Джорджа сегодня в магазине какой-то крутой фокусник, а мы торчим тут.

Мариса укоризненно посмотрела на друга:

— Мы помогаем твоей дочери, Вик. Хотим, чтобы Стани не чувствовала себя одиноко. И следим за Миланом Стойковичем.

— Нет, нет, вы можете идти, — улыбнулась Станимира. — Тренер Уизли мне все рассказала, так что я справлюсь. Надеюсь, папа, ты не против, что я буду играть за сербов.

— Вот, она уже говорит, что будет играть за сербов, хотя решение еще никто не принимал, — усмехнулся Виктор. — Шутишь, это же сборная! Если в сборную Болгарии ты попасть не можешь, почему бы тебе не играть за сербов?

— Идите, — Станимира усмехнулась в ответ, — проведите хорошо время. А я разберусь.

Мариса и Виктор растворились в толпе в поисках четы Забини, и вскоре Станимира поняла, что все четверо тихо покинули прием. Пако даже не появлялся, хотя Станимира и не надеялась, что он появится. Финист, конечно же, выслал ему приглашение, но Франсиско Уизли, по сообщению Фалькона, ответил вежливым, но твердым отказом.

Без друзей и отца на приеме стало совсем тоскливо — хоть играла музыка, и напитки лились рекой, и столы ломились от яств, и прекрасные пары выходили танцевать — все было не то. Станимира стала понимать, почему отец и Мариса так легко предпочли пышному празднику посиделки в домашнем кругу — все эти люди совсем не любили друг друга.

Замок Фальконов был удивительно красив не только снаружи, но и внутри — белоснежный каменный пол, высоченные стены с полукруглыми окнами, акустика — лучше, чем в любом театре. Финиста рвали на части, и он с извиняющимся видом то и дело бросал Станимиру одну. Правда, одной она оставалась недолго — к ней подходило очень много людей, и она не могла посчитать, сколько рук ей пришлось пожать в тот вечер.

— Николас Варальо, — на последней ладони, крепкой и шершавой, Станимира невольно задержала руку и взгляд.

Та рука, что ей подали, была точно рукой игрока в квиддич и никак иначе — мозолистая, сухая, твердая. В отличие от знакомых Финиста, отпрысков богатых фамилий со всей Европы, предпочитающих целовать девушкам руку при встрече и прощании, Николас Варальо подарил Станимире честное рукопожатие.

На вид ему было около сорока. Каштановые волнистые волосы лежали на голове красивой шапкой. Всю щеку рассекал шрам, некогда бывший глубоким. Шрам не портил лица Николаса, скорее, наоборот, придавал ему мужества. Глубоко посаженные глаза были похожи на блестящие черные бусины.

— Откуда я знаю ваше имя? — невольно вырвалось у Станимиры. — Мне кажется, мы знакомы, но я вижу вас впервые, — сказала она по-английски, чем вызвала у Николаса улыбку.

— Слышал, тебя прочат в сборную Сербии, — ответил он, словно игнорируя вопрос. У него был сильный акцент. — Тут все об этом говорят, но Милан Стойкович — стреляный воробей.