В Раю всегда антициклон

Джон перехватывает его руку, заводя за спину, и на вечно хмуром лице вспыхивает довольная улыбка, от чего отец кажется непривычно молодым. Дин невольно краем глаза ловит укоряющий взгляд матери, очевидно, адресованный не ему, и ловко вырывается из захвата.

— Умница, тигр, — с хриплыми нотками в голосе говорит Джон, и в следующий миг Дин замирает, потому что отец — их с Сэмом каменный, непробиваемый, чертовски скупой на проявление эмоций отец — заключает его в крепкое мужское объятие, которого Дин, что уж сказать, ждал всю жизнь и так и не дождался. В нем читаются любовь и гордость, и, когда Джон отпускает его, Дин больше не ждет сухих, сказанных приказным тоном слов: «Ты не должен был здесь появляться. Ты должен присматривать за Сэмми».

Он не видит в глазах отца осуждения, и тяжелое чувство, еле заметно сковывающее его до этого времени, исчезает, осыпаясь под ноги. Он растаптывает всю свою боль, всю горечь и вину, обиду и злость, ненависть к себе, потому что, мать вашу, все-таки он в Раю. Странно до одури, но грех жаловаться.

Он отпускает себя.

Зеркало показывает его намного моложе своего возраста — Дин не сказал бы точно, но на вскидку вместо тридцати пяти ему лет тридцать, если не чуть меньше. А может быть, дело просто в том, что он больше не ощущает всего того, что делало его стариком, может быть, вся боль, которую он выпустил из себя, как воздух из воздушного шарика, показала ему то, каким он на самом деле должен выглядеть в свои тридцать пять.

Дин никогда не задумывался над этим, он жил с виной и всем, что выедало его изнутри, как с частью самого себя, впаянной на вечность. И ощущение свободы сейчас, нестерпимой легкости, почему-то приносит странную боль.

От нее затягиваются раны.

Он может наблюдать за тем, что происходит внизу, и порой Дин врубает это земное телевещание и, потягивая пиво, смотрит за людьми, как на фильм в кинотеатре. Метатрона завалили, ангелов вернули на свои места, Кас восстановил свое доброе имя — как и когда, Дину плевать на детали — теперь он может себе это позволить. Долгожданный хэппи-энд, короче, и никаких Апокалипсисов.

Иногда он настраивается на канал Сэма, редко, раз в… месяц, год, десятилетие — он не знает, не ощущает времени.

Дин не чувствует вины, ни капли, потому что хватит с него. К чертовой матери все это дерьмо, теперь можно и для себя пожить, пусть ирония покатывается со смеху. Сэму без него хорошо. Все, как он хотел: красавица жена, детишки, спаниель Макс, как ни странно, охота тайком раз-два в месяц и потухшая боль, зарытая под слоями долгожданной свободы.

Сэм, когда он ушел, наконец выглядит счастливым, и Дин убеждает себя, что единственное, что ощущает, — это радость за него.

Где-то в Большом каньоне, в узких расщелинах, где слишком темно и сыро даже для того, чтобы туда полезли пауки, камни тонкой пылью навечно покрыл его прах.

Посолить или кремировать, брат?

Ха.

По вечерам он заглядывает в бар к Элен, Джо и Эшу. Просиживает за стойкой, потягивая виски, глядя, как Бобби материт зеленых охотничков, по глупости забредших сюда раньше положенного срока. Дин каждый раз улыбается в кружку, и Бобби всегда замечает это, но вместо ора, который он мог бы обрушить и на него, только рукой несильно бьет его по затылку и по-доброму говорит: «Идиот».

Джо такая же, какой он помнит ее до всего: юная, прилипчивая и надоедливая, как репейник, словно и не было того взрыва, того страха, и это неправильно и легко одновременно.

Часто они выбираются на озеро, где ловят рыбу, чтобы потом снова ее отпустить, плескают друг в друга водой — в общем, ведут себя, как чертовы дети, и Дину почему-то это нравится.

Всегда, когда зажигаются звезды, вспыхивают на черном небе тусклыми светлячками, Дин наклоняется и, закрыв глаза, мягко целует Джо в лоб.

Огонь больше не мельтешит перед глазами, а в ушах — только пение птиц и никакого щелчка детонатора.

Дин ставит еще один кирпич, укрепляя свои стены.

Иногда он смотрит прошлое. Попкорна только не хватает, ага. Картинки жизни мелькают со скоростью света, иногда останавливаются — когда он этого хочет, и теперь он может немного и посмеяться. Мало, редко — но может.

Дин удивляется тому, насколько зелеными они были, сколько ненужных глупостей совершили — со стороны это как неудачная трагикомедия. Когда умираешь, начинаешь думать совершенно иначе, и вся прошедшая жизнь кажется лишь игрой. В которой так или иначе позорно проиграл.

Иногда в груди начинает колоть. И тогда он ставит на паузу и уходит, чтобы вернуться через какое-то время, когда исчезнет это ненужное чувство.

Смеется — с радостью, с горечью, с удивлением, с осуждением, а потом все начинается заново. Выискивает новые грани, новые сюжеты, сглаживает углы, но ни разу за все это время он не думает о том, что неплохо было бы, наверное, переписать историю.