Фандом: Ориджиналы. У Робина Хикса, капитана супертраккера «Ежевика» скоро день рождения. Даже два сразу. Не так-то просто удивить подарком старого космического волка. Особенно, если день рождения и подарок разделяют три тысячи шестьсот лет. Не световых, а обычных. И полторы тысячи световых лет тоже. Но когда Ежевику останавливали трудности?
Добавить в моё избранное
331 мин, 24 сек 8932
Это было очень необычное и завораживающее зрелище. Когда корабль двигается в гипер-пространстве, пожирая миллионы километров в секунду, то смотреть в иллюминатор не рекомендуется — разум не приспособлен к такому виду, и человека начинает тошнить и выкручивать спазмами. Без осложнений возможно лишь наблюдение за происходящим на специальном экране-континускопе, где изображение оцифровывается и подается с иной скоростью, в миллиард раз медленнее и без лишних измерений. Лететь в прошлое было совсем другое дело — можно смотреть в иллюминатор сколько угодно, или даже надеть скафандр и лететь рядом с кораблем в молочной бездне. Небесная механика нисколько не менялась от того, что время течет в обратную сторону, только планеты вращаются вокруг звезд наоборот. Иван несколько раз надевал скафандр и выходил на прогулку по борту корабля любоваться открывающейся картиной.
Иногда они выныривали в евклидово пространство, чтобы внести небольшие коррективы, и совершали джампы на пару световых лет, чтобы в конце путешествия оказаться как можно ближе к Земле в нужное время. На корректировку не хотелось тратить драгоценное топливо. Ведь три тысячи шестьсот лет назад неизвестно, где можно будет заправиться. Тогда ещё не существовало Галактической Федерации, и галактику сотрясали звездные войны. А их еще ждал обратный путь до ближайшей черной дыры.
Корабль шел на удивление ровно и никаких опасностей по курсу ни в прошлом, ни в настоящем не предвиделось. Но Иван проводил в рубке все свое время в бессменной вахте. Сначала он уходил спать в каюту, но потом вообще перестал это делать, предпочитая дремать прямо в кресле капитана.
Все же будет неверным сказать, что Иван был затворником в рубке — Ежевика каждый день гоняла его в тренажерный зал, и, пока он не выполнял положенную фитнес-программу, разговаривать с ним категорически отказывалась.
Часто Ваня занимался вместе с Жакуем. Тот как-то раз попросил помочь в тренировке, Иван согласился. Оказалась, что Жакуй довольно хороший мастер рукопашного боя. На Бастет каждую весну проводится чемпионат по пению и силовым единоборствам, награда в котором — предопределенное сезоном внимание красавиц. Жакуй несколько раз становился чемпионом, и теперь в школах училось немало котят, похожих на него.
За такое стоило драться, и он старался держать себя в форме, намереваясь через годик взять отпуск, отправиться на родину и ещё увеличить поголовье Жакуевичей.
Ивану понравились тренировки с Жакуем, хотя на взгляд котофурри он двигался как деревянный истукан. Также Жакуй взялся обучить Ивана пению и игре на фурриолончели. Этим они занимались прямо в рубке, чем немало веселили Ежевику, которая с удовольствием подпевала.
Но Иван стал замечать, что после недавнего матча в го Ежевика изменилась. Она могла часами молча сидеть и смотреть в главный экран, но Иван готов был поспорить, что мысли ее в это время далеко-далеко. Лицо аватарки становилось задумчивым, и глаза как будто затягивал серебристый иней.
Но стоило только её окликнуть, как она встряхивалась, отвечала улыбкой, и только тот, кто ее успел изучить и привык читать все эмоции хозяйки, мог успеть заметить, как медленно тает «иней» в глазах.
Один раз Иван не выдержал и спросил прямо:
— Ежевика! В последнее время я тебя не узнаю, ты изменилась… ты так часто грустишь, а ведь раньше я у тебя таких печальных глаз не видел… Что с тобой?
Ежевика глубоко вздохнула и ответила, избегая прямого взгляда:
— Ваня, ты… извини, но… Я узнала из старпомовской коллекции столько всего гадкого, что я до сих пор обдумываю… и это очень неприятные размышления, какие-то… какие-то болезненные. Знаешь, моё непонимание — оно совершенно неожиданно, непривычно… даже инородное, что ли… Я читала… это словно мигрень у человека… будто игла раскаленная воткнута в висок… болит так непрерывно, вся половина головы со стороны этой иглы гадкой. А у меня, ну… мне так кажется, этих иголок с десяток воткнуто…
— Так серьезно все, Ежевика? — спросил Иван. Он с жалостью посмотрел на подружку. — Я и не думал, что для тебя непонимание чего-либо — это очень больно.
— Эти все войны… Смерти миллиардов живых существ… Столько боли. Мне очень трудно принять, что столько зла разумные творят по доброй воле или подчиняясь чьим-то прихотям. Я в последнее время постоянно думаю об этом.
— А нас в интернате учили, что зло — это отсутствие добра, — сказал Иван. — Как холод — отсутствие тепла…
— Вот-вот, — Ежевика мудро, как-то очень неожиданно и непривычно, по-взрослому, улыбнулась и посмотрела на своего шкипера: — Есть тепло звезд, но когда ты к ним слишком близко — они превратят тебя в облачко газа. Или холод межзвездной бездны, когда атомы и молекулы практически замерли… И жить можно только где-то в узкой полосе между этими состояниями…
— Это ты к чему клонишь? — почесал затылок Иван. — Что без зла невозможно прожить?
Иногда они выныривали в евклидово пространство, чтобы внести небольшие коррективы, и совершали джампы на пару световых лет, чтобы в конце путешествия оказаться как можно ближе к Земле в нужное время. На корректировку не хотелось тратить драгоценное топливо. Ведь три тысячи шестьсот лет назад неизвестно, где можно будет заправиться. Тогда ещё не существовало Галактической Федерации, и галактику сотрясали звездные войны. А их еще ждал обратный путь до ближайшей черной дыры.
Корабль шел на удивление ровно и никаких опасностей по курсу ни в прошлом, ни в настоящем не предвиделось. Но Иван проводил в рубке все свое время в бессменной вахте. Сначала он уходил спать в каюту, но потом вообще перестал это делать, предпочитая дремать прямо в кресле капитана.
Все же будет неверным сказать, что Иван был затворником в рубке — Ежевика каждый день гоняла его в тренажерный зал, и, пока он не выполнял положенную фитнес-программу, разговаривать с ним категорически отказывалась.
Часто Ваня занимался вместе с Жакуем. Тот как-то раз попросил помочь в тренировке, Иван согласился. Оказалась, что Жакуй довольно хороший мастер рукопашного боя. На Бастет каждую весну проводится чемпионат по пению и силовым единоборствам, награда в котором — предопределенное сезоном внимание красавиц. Жакуй несколько раз становился чемпионом, и теперь в школах училось немало котят, похожих на него.
За такое стоило драться, и он старался держать себя в форме, намереваясь через годик взять отпуск, отправиться на родину и ещё увеличить поголовье Жакуевичей.
Ивану понравились тренировки с Жакуем, хотя на взгляд котофурри он двигался как деревянный истукан. Также Жакуй взялся обучить Ивана пению и игре на фурриолончели. Этим они занимались прямо в рубке, чем немало веселили Ежевику, которая с удовольствием подпевала.
Но Иван стал замечать, что после недавнего матча в го Ежевика изменилась. Она могла часами молча сидеть и смотреть в главный экран, но Иван готов был поспорить, что мысли ее в это время далеко-далеко. Лицо аватарки становилось задумчивым, и глаза как будто затягивал серебристый иней.
Но стоило только её окликнуть, как она встряхивалась, отвечала улыбкой, и только тот, кто ее успел изучить и привык читать все эмоции хозяйки, мог успеть заметить, как медленно тает «иней» в глазах.
Один раз Иван не выдержал и спросил прямо:
— Ежевика! В последнее время я тебя не узнаю, ты изменилась… ты так часто грустишь, а ведь раньше я у тебя таких печальных глаз не видел… Что с тобой?
Ежевика глубоко вздохнула и ответила, избегая прямого взгляда:
— Ваня, ты… извини, но… Я узнала из старпомовской коллекции столько всего гадкого, что я до сих пор обдумываю… и это очень неприятные размышления, какие-то… какие-то болезненные. Знаешь, моё непонимание — оно совершенно неожиданно, непривычно… даже инородное, что ли… Я читала… это словно мигрень у человека… будто игла раскаленная воткнута в висок… болит так непрерывно, вся половина головы со стороны этой иглы гадкой. А у меня, ну… мне так кажется, этих иголок с десяток воткнуто…
— Так серьезно все, Ежевика? — спросил Иван. Он с жалостью посмотрел на подружку. — Я и не думал, что для тебя непонимание чего-либо — это очень больно.
— Эти все войны… Смерти миллиардов живых существ… Столько боли. Мне очень трудно принять, что столько зла разумные творят по доброй воле или подчиняясь чьим-то прихотям. Я в последнее время постоянно думаю об этом.
— А нас в интернате учили, что зло — это отсутствие добра, — сказал Иван. — Как холод — отсутствие тепла…
— Вот-вот, — Ежевика мудро, как-то очень неожиданно и непривычно, по-взрослому, улыбнулась и посмотрела на своего шкипера: — Есть тепло звезд, но когда ты к ним слишком близко — они превратят тебя в облачко газа. Или холод межзвездной бездны, когда атомы и молекулы практически замерли… И жить можно только где-то в узкой полосе между этими состояниями…
— Это ты к чему клонишь? — почесал затылок Иван. — Что без зла невозможно прожить?
Страница 21 из 98
