Фандом: Ориджиналы. У Робина Хикса, капитана супертраккера «Ежевика» скоро день рождения. Даже два сразу. Не так-то просто удивить подарком старого космического волка. Особенно, если день рождения и подарок разделяют три тысячи шестьсот лет. Не световых, а обычных. И полторы тысячи световых лет тоже. Но когда Ежевику останавливали трудности?
Добавить в моё избранное
331 мин, 24 сек 8939
— Как настрой? — спросил Самойлов.
— Настрой боевой, — улыбнулся в ответ Васильев.
— Читали утреннюю газету? Пишут, что третьего дня в Сибири в тайгу упал аэролит. Взрыв был такой силы, что лес повалило на площади в две тысячи квадратных верст! А ударную волну почувствовали даже в обсерватории Соединенных Штатов. От Ташкента до Бордо стоят белые ночи, как у нас, в Петербурге! Невероятно, да?
— Что ж, остается только радоваться, что оный «пришелец» не выбрал местом своей посадки Маркизову лужу… У нас и так светло нынче, а с этакими атмосферными эффектами… в объятия Морфея вообще не придется попасть, — отшутился Васильев.
Подошел Агапов:
— Утро доброе, Петр Николаевич. Хорошо, что вы не опоздали. Давайте не будем откладывать испытания. Из Гельсингфорса телеграфировали, у них резкое ухудшение погоды. Так что программа будет такая: подъём на две версты, запуск двигателя на холодную, если будет возможность — один круг над полем и спуск.
— Так точно-с, Владимир Петрович!
— И без геройства всякого! — потряс пальцем Агапов. Потом уже тише: — Как здоровье? Не отпускает?
— Сегодня значительно лучше, спасибо. Доктор сказал, что горный воздух надобен. На Кавказ посылает. А я и до отъезда сейчас над нашими болотами горным воздухом подышу, — пошутил подпоручик Васильев.
— Ну, с Богом!
Агапов повернулся и гаркнул на стоящих в стороне четырех солдат:
— А ну, братушки! Тащи к еростату трубы с водотворным газом!
— Так точно, вашвскородь! — ответили те и, схватившись за оглобли небольшой тележки, груженной стальными баллонами, покатили ее к только что извлеченному из эллинга дирижаблю.
Подъем начался легко. Земля плавно ушла вниз, и, как всегда в этот момент, сердце стало колотиться чуть сильнее. Выше, выше… Эллинг сделался похожим на коробку из-под обуви. Фигурки людей с задранными головами, придерживающих фуражки, будто крохотные оловянные солдатики. Трос, связывающий дирижабль с землей, натянулся. Сто саженей — первая остановка. Теперь нужно попробовать завести бензиновый мотор. В этом и была суть опыта — как поведет себя новый агрегат в условиях разряженного воздуха. Первая попытка — на привязи, затем сразу мотор заглушить и, отдав фал, подниматься на большую высоту — две версты.
Петра опять скрутил кашель. Он закашлялся, отхаркивая в платок кровь, надеясь, что внизу не слышат.
Зазвонил телефон — дирижабль был связан с землей еще одной пуповиной — тонкой проволокой телефонной связи.
— Петр Николаевич! Голубчик! Посмотрите на юго-запад! Срочно возвращайтесь!
Он повернул голову и вгляделся вдаль. Со стороны залива приближалась чернильная полоса, угрожающе быстро вырастая в высоту. Бог мой, это был такой мощный штормовой фронт, каких он не видывал еще никогда.
— Владимир Петрович! Нам не успеть убрать дирижабль в эллинг, — закричал он в трубку, почему-то из дирижабля связь была всегда хуже. — Его разорвет шквалом! Я отпускаю трос, Бог поможет!
— Петр Николаевич, я запре…
Он повесил трубку. Иногда положение человека, которому уже нечего терять, имеет свои преимущества.
Р-раз… — отцепил он телефонную пару.
Два… — выдернул чеку карабина, соединяющего гондолу дирижабля с лебедкой на земле, возле которой уже стояли солдаты, готовые крутить ручку.
— Бойся! — крикнул он, свесившись вниз. Тросик полетел к земле, изогнувшись причудливой змейкой. Парашютик на его конце распахнулся и весело затрепетал одним краем.
Это было сделано весьма вовремя — ударил шквал. Гондолу тряхнуло, резко накренило, и дирижабль принялся вращаться, терзаемый потоками воздуха. Вскоре его скорость сравнялась со скоростью ветра, и Петр Николаевич расслабил пальцы, судорожно сжимавшие расчалки гондолы, и выглянул вниз.
Под ним, весь в голубой дымке, словно искусная гравюра, расстилался Петербург. Серебряными лентами блестели рукава Невы. Исаакий, купол которого отливал золотом, точно одно из творений Фаберже, возвышался над округой, как исполин промеж пигмеев.
Васильев прикинул — выходило не менее ста пятидесяти верст в час, фантастическая скорость! Куда же изволит нести его Борей?
Ветер сменил направление. Он понял это, когда его аппарат полетел к Свято-Троицкой Лавре. Теперь его несло почти строго на северо-восток.
Прошли минуты, показавшиеся Васильеву часами. Он облачился в овчинный полушубок и нахлобучил папаху, сверху — башлык, предусмотрительно положенные ранее Самойловым. Петербург скатился к горизонту, впереди блестело зеркало Ладоги. Дирижабль поднялся под самые космы туч, которые как-то незаметно окружили его. Прямо по курсу раздался первый раскат грома.
Грозовые облака внушали трепет, и Васильев решил завести мотор и попытаться отвернуть в сторону.
Он подул на озябшие уже ладони и приготовился вращать ручку стартера.
— Настрой боевой, — улыбнулся в ответ Васильев.
— Читали утреннюю газету? Пишут, что третьего дня в Сибири в тайгу упал аэролит. Взрыв был такой силы, что лес повалило на площади в две тысячи квадратных верст! А ударную волну почувствовали даже в обсерватории Соединенных Штатов. От Ташкента до Бордо стоят белые ночи, как у нас, в Петербурге! Невероятно, да?
— Что ж, остается только радоваться, что оный «пришелец» не выбрал местом своей посадки Маркизову лужу… У нас и так светло нынче, а с этакими атмосферными эффектами… в объятия Морфея вообще не придется попасть, — отшутился Васильев.
Подошел Агапов:
— Утро доброе, Петр Николаевич. Хорошо, что вы не опоздали. Давайте не будем откладывать испытания. Из Гельсингфорса телеграфировали, у них резкое ухудшение погоды. Так что программа будет такая: подъём на две версты, запуск двигателя на холодную, если будет возможность — один круг над полем и спуск.
— Так точно-с, Владимир Петрович!
— И без геройства всякого! — потряс пальцем Агапов. Потом уже тише: — Как здоровье? Не отпускает?
— Сегодня значительно лучше, спасибо. Доктор сказал, что горный воздух надобен. На Кавказ посылает. А я и до отъезда сейчас над нашими болотами горным воздухом подышу, — пошутил подпоручик Васильев.
— Ну, с Богом!
Агапов повернулся и гаркнул на стоящих в стороне четырех солдат:
— А ну, братушки! Тащи к еростату трубы с водотворным газом!
— Так точно, вашвскородь! — ответили те и, схватившись за оглобли небольшой тележки, груженной стальными баллонами, покатили ее к только что извлеченному из эллинга дирижаблю.
Подъем начался легко. Земля плавно ушла вниз, и, как всегда в этот момент, сердце стало колотиться чуть сильнее. Выше, выше… Эллинг сделался похожим на коробку из-под обуви. Фигурки людей с задранными головами, придерживающих фуражки, будто крохотные оловянные солдатики. Трос, связывающий дирижабль с землей, натянулся. Сто саженей — первая остановка. Теперь нужно попробовать завести бензиновый мотор. В этом и была суть опыта — как поведет себя новый агрегат в условиях разряженного воздуха. Первая попытка — на привязи, затем сразу мотор заглушить и, отдав фал, подниматься на большую высоту — две версты.
Петра опять скрутил кашель. Он закашлялся, отхаркивая в платок кровь, надеясь, что внизу не слышат.
Зазвонил телефон — дирижабль был связан с землей еще одной пуповиной — тонкой проволокой телефонной связи.
— Петр Николаевич! Голубчик! Посмотрите на юго-запад! Срочно возвращайтесь!
Он повернул голову и вгляделся вдаль. Со стороны залива приближалась чернильная полоса, угрожающе быстро вырастая в высоту. Бог мой, это был такой мощный штормовой фронт, каких он не видывал еще никогда.
— Владимир Петрович! Нам не успеть убрать дирижабль в эллинг, — закричал он в трубку, почему-то из дирижабля связь была всегда хуже. — Его разорвет шквалом! Я отпускаю трос, Бог поможет!
— Петр Николаевич, я запре…
Он повесил трубку. Иногда положение человека, которому уже нечего терять, имеет свои преимущества.
Р-раз… — отцепил он телефонную пару.
Два… — выдернул чеку карабина, соединяющего гондолу дирижабля с лебедкой на земле, возле которой уже стояли солдаты, готовые крутить ручку.
— Бойся! — крикнул он, свесившись вниз. Тросик полетел к земле, изогнувшись причудливой змейкой. Парашютик на его конце распахнулся и весело затрепетал одним краем.
Это было сделано весьма вовремя — ударил шквал. Гондолу тряхнуло, резко накренило, и дирижабль принялся вращаться, терзаемый потоками воздуха. Вскоре его скорость сравнялась со скоростью ветра, и Петр Николаевич расслабил пальцы, судорожно сжимавшие расчалки гондолы, и выглянул вниз.
Под ним, весь в голубой дымке, словно искусная гравюра, расстилался Петербург. Серебряными лентами блестели рукава Невы. Исаакий, купол которого отливал золотом, точно одно из творений Фаберже, возвышался над округой, как исполин промеж пигмеев.
Васильев прикинул — выходило не менее ста пятидесяти верст в час, фантастическая скорость! Куда же изволит нести его Борей?
Ветер сменил направление. Он понял это, когда его аппарат полетел к Свято-Троицкой Лавре. Теперь его несло почти строго на северо-восток.
Прошли минуты, показавшиеся Васильеву часами. Он облачился в овчинный полушубок и нахлобучил папаху, сверху — башлык, предусмотрительно положенные ранее Самойловым. Петербург скатился к горизонту, впереди блестело зеркало Ладоги. Дирижабль поднялся под самые космы туч, которые как-то незаметно окружили его. Прямо по курсу раздался первый раскат грома.
Грозовые облака внушали трепет, и Васильев решил завести мотор и попытаться отвернуть в сторону.
Он подул на озябшие уже ладони и приготовился вращать ручку стартера.
Страница 27 из 98
