Фандом: Ориджиналы. У Робина Хикса, капитана супертраккера «Ежевика» скоро день рождения. Даже два сразу. Не так-то просто удивить подарком старого космического волка. Особенно, если день рождения и подарок разделяют три тысячи шестьсот лет. Не световых, а обычных. И полторы тысячи световых лет тоже. Но когда Ежевику останавливали трудности?
Добавить в моё избранное
331 мин, 24 сек 8951
В храме за вас всех Николаю Чудотворцу свечу пудовую поставлю!
— Береги себя, Петр Николаевич, — ответил Иван. — Теперь иммунитет на заразу всякую у тебя до конца жизни, но к несчастному случаю или злому умыслу иммунитет не выработаешь.
— Значит, больше никогда не свидимся? — упавшим голосом спросил Петр.
— Может, и свидимся, — ответил вместо Ивана Родригес и протянул нечто, похожее на портсигар. — Это передатчик. Заряда мало, так что зря не балуй. Если узнаешь, где можно золото раздобыть — вызывай.
— А вы как же? Без золота?
— В анабиоз ляжем. Роботов отправим золотишко в тайге мыть. Лет за триста намоют, наверное… — голос Родригеса выдал его неуверенность. Васильев расслышал, как он глухо добавил, отвернувшись в сторону: — Вот ведь попадалово…
— Друзья мои, я вам теперь жизнью обязан, — без утайки сказал Васильев. — В лепешку разобьюсь, а золото достану!
— Главное, чтобы никто о нас не узнал. Мы в историю никаким образом попадать не должны, я тебе говорил уже, — сказал Иван и шагнул на аппарель катера. — История развития землян может нарушиться, пойти не так, как должно и все полетит кувырком.
— Что ж может случиться, Иван?
— Представь, что в руки политиков попадет «Ежевика». А это значит, что скоро появится сверхоружие, которое сможет уничтожить любой неугодный народ или страну. Когда есть такая дубина, всегда находится тот, кто начинает ей размахивать. А заканчивается все одинаково — уничтожением жизни на планете. В нашей галактике полно таких миров-кладбищ цивилизаций, техника которых опередила их культурное развитие. Поэтому галактический совет запрещает передачу слишком опасных технологий отсталым мирам. Все должно развиваться гармонично, люди должны сами дорасти до новых игрушек…
— Я понял, Иван. Ну, с Богом! Честь имею!
— Что ж, до связи, Петр. Береги себя.
Створка закрылась. Катер вновь исчез, превратился в дрожащее прозрачное облако, и взмыл вверх, сразу пропав на фоне летнего северного неба.
Почти нет сознания. Почти нет мыслей. Нет страдания. Нет страсти. Есть только он, Иван, — бесконечно-маленькая точка, словно Вселенная в период сингулярности. Он — нега. Он — умиротворенность. Бесконечный покой. Счастье. Счастье — это он, в чистом, дистиллированном виде. Точка, в которую он превратился, все уменьшается, сжимается, проваливается сама в себя, как выгоревшая звезда, что превращается в черную дыру.
Он падает внутрь самого себя, выходя на все новые и новые слои блаженства… Полная удовлетворенность бытием. Абсолютный оргазм, что длится часы, дни, годы…
Боль! Холод.
Сквозь сомкнутые веки — режущий глаза свет кровавого оттенка, безжалостный, как плазменная пила. Глаза не открыть, — веки склеены чем-то желеобразным, мерзким и холодным, — да и не хочется их открывать, алый свет пугает. Холод сковывает тело, хрустит кристалликами в костях и мышцах. За что? Когда это прекратится?!
Как же хочется опять погрузиться, вернуться туда… откуда его так жестоко выдернули.
«Не-е-е-т!» — кричит все существо Ивана. Сейчас он ощущает то же, что, наверное, ощущает эмбрион, которого выдирает из матки стальными многосуставчатыми клешнями древний абортарный бот, что ужаснул его, еще школьника, в музее истории медицины.
— Ахш-ш… — он слышит булькающе-шипящий звук, подобный раздается из темного дырчатого слива раковины, куда только что ушла вода.
Иван понимает, что этот звук выходит из него. Сглатывает мерзкий привкус во рту. Возвращаются и другие ощущения. Слуховые. Как будто в ушах были ватные тампоны, а теперь их резко выдернули. Тактильные — прикосновения чьих-то рук. Руки теплые, мягкие, но с бугорками жестких подушечек. Он узнает их. Это руки Жакуя.
— Тихо, тихо, шкипер… — доносится до него негромкий голос, почти что шепот, котофурри. С такой успокаивающей интонацией когда-то говорила с ним нянечка в интернате, когда его, трехлетнего, будил ночной кошмар.
… Иван, наконец, разлепил глаза и уставился на ботинок врача. Картинка была перевернута. Почему? Почему он все видит в перевернутом виде? Он моргнул, стараясь вернуть картинку в привычный вид. Наконец через несколько попыток все встало на свои места. Теперь Иван сосредоточился на рисунке, нанесенном на палубу, мысленно цепляясь за него, как Тесей за путеводную нить.
На выступающих частях поверхности гофрированной плиты протерлась краска и блестела сталь. А в углублениях — желтоватое, полупрозрачное желе. «Наполнитель анабиотрона растекся», — пришла мысль. «Мыслю — значит существую. Значит, пришло время просыпаться… Но как же было там хорошо. Правильно там было… Великий космос! Дай мне силы забыть об этом ощущении!»
Кукуев, опираясь дрожащими руками на палубу, стоял на коленях в анабиозном отсеке корабля. Жакуй терпеливо ждал, сжимая в руке шланг с блестящим брандспойтом на конце.
— Береги себя, Петр Николаевич, — ответил Иван. — Теперь иммунитет на заразу всякую у тебя до конца жизни, но к несчастному случаю или злому умыслу иммунитет не выработаешь.
— Значит, больше никогда не свидимся? — упавшим голосом спросил Петр.
— Может, и свидимся, — ответил вместо Ивана Родригес и протянул нечто, похожее на портсигар. — Это передатчик. Заряда мало, так что зря не балуй. Если узнаешь, где можно золото раздобыть — вызывай.
— А вы как же? Без золота?
— В анабиоз ляжем. Роботов отправим золотишко в тайге мыть. Лет за триста намоют, наверное… — голос Родригеса выдал его неуверенность. Васильев расслышал, как он глухо добавил, отвернувшись в сторону: — Вот ведь попадалово…
— Друзья мои, я вам теперь жизнью обязан, — без утайки сказал Васильев. — В лепешку разобьюсь, а золото достану!
— Главное, чтобы никто о нас не узнал. Мы в историю никаким образом попадать не должны, я тебе говорил уже, — сказал Иван и шагнул на аппарель катера. — История развития землян может нарушиться, пойти не так, как должно и все полетит кувырком.
— Что ж может случиться, Иван?
— Представь, что в руки политиков попадет «Ежевика». А это значит, что скоро появится сверхоружие, которое сможет уничтожить любой неугодный народ или страну. Когда есть такая дубина, всегда находится тот, кто начинает ей размахивать. А заканчивается все одинаково — уничтожением жизни на планете. В нашей галактике полно таких миров-кладбищ цивилизаций, техника которых опередила их культурное развитие. Поэтому галактический совет запрещает передачу слишком опасных технологий отсталым мирам. Все должно развиваться гармонично, люди должны сами дорасти до новых игрушек…
— Я понял, Иван. Ну, с Богом! Честь имею!
— Что ж, до связи, Петр. Береги себя.
Створка закрылась. Катер вновь исчез, превратился в дрожащее прозрачное облако, и взмыл вверх, сразу пропав на фоне летнего северного неба.
Почти нет сознания. Почти нет мыслей. Нет страдания. Нет страсти. Есть только он, Иван, — бесконечно-маленькая точка, словно Вселенная в период сингулярности. Он — нега. Он — умиротворенность. Бесконечный покой. Счастье. Счастье — это он, в чистом, дистиллированном виде. Точка, в которую он превратился, все уменьшается, сжимается, проваливается сама в себя, как выгоревшая звезда, что превращается в черную дыру.
Он падает внутрь самого себя, выходя на все новые и новые слои блаженства… Полная удовлетворенность бытием. Абсолютный оргазм, что длится часы, дни, годы…
Боль! Холод.
Сквозь сомкнутые веки — режущий глаза свет кровавого оттенка, безжалостный, как плазменная пила. Глаза не открыть, — веки склеены чем-то желеобразным, мерзким и холодным, — да и не хочется их открывать, алый свет пугает. Холод сковывает тело, хрустит кристалликами в костях и мышцах. За что? Когда это прекратится?!
Как же хочется опять погрузиться, вернуться туда… откуда его так жестоко выдернули.
«Не-е-е-т!» — кричит все существо Ивана. Сейчас он ощущает то же, что, наверное, ощущает эмбрион, которого выдирает из матки стальными многосуставчатыми клешнями древний абортарный бот, что ужаснул его, еще школьника, в музее истории медицины.
— Ахш-ш… — он слышит булькающе-шипящий звук, подобный раздается из темного дырчатого слива раковины, куда только что ушла вода.
Иван понимает, что этот звук выходит из него. Сглатывает мерзкий привкус во рту. Возвращаются и другие ощущения. Слуховые. Как будто в ушах были ватные тампоны, а теперь их резко выдернули. Тактильные — прикосновения чьих-то рук. Руки теплые, мягкие, но с бугорками жестких подушечек. Он узнает их. Это руки Жакуя.
— Тихо, тихо, шкипер… — доносится до него негромкий голос, почти что шепот, котофурри. С такой успокаивающей интонацией когда-то говорила с ним нянечка в интернате, когда его, трехлетнего, будил ночной кошмар.
… Иван, наконец, разлепил глаза и уставился на ботинок врача. Картинка была перевернута. Почему? Почему он все видит в перевернутом виде? Он моргнул, стараясь вернуть картинку в привычный вид. Наконец через несколько попыток все встало на свои места. Теперь Иван сосредоточился на рисунке, нанесенном на палубу, мысленно цепляясь за него, как Тесей за путеводную нить.
На выступающих частях поверхности гофрированной плиты протерлась краска и блестела сталь. А в углублениях — желтоватое, полупрозрачное желе. «Наполнитель анабиотрона растекся», — пришла мысль. «Мыслю — значит существую. Значит, пришло время просыпаться… Но как же было там хорошо. Правильно там было… Великий космос! Дай мне силы забыть об этом ощущении!»
Кукуев, опираясь дрожащими руками на палубу, стоял на коленях в анабиозном отсеке корабля. Жакуй терпеливо ждал, сжимая в руке шланг с блестящим брандспойтом на конце.
Страница 38 из 98
