Фандом: Ориджиналы. У Робина Хикса, капитана супертраккера «Ежевика» скоро день рождения. Даже два сразу. Не так-то просто удивить подарком старого космического волка. Особенно, если день рождения и подарок разделяют три тысячи шестьсот лет. Не световых, а обычных. И полторы тысячи световых лет тоже. Но когда Ежевику останавливали трудности?
Добавить в моё избранное
331 мин, 24 сек 8960
Ульгэр вздохнул, потом достал из кармана три винтовочных патрона и показал их Ежевике.
— Вот столько по весу.
— Почему так мало? У нас даже сейчас есть гораздо больше. Самородки, песок…
— Этого хватит для того, чтобы Ульгэр взял в жены любимую девушку, сэвэки. А много золота — много проблем. Придут плохие люди, будут спрашивать: «Скажи, Ульгэр, где ты взял столько золота?» Не за себя боюсь. Не хочу на охоте бояться за жену и детей.
— Понятно… Ладно, позже договоримся, как я тебе передам твою награду, мудрый Ульгэр.
— Родригес, ты сделал для Ульгэра, что я тебя просил? — встрепенулся Жакуй.
— А как же! Вот, можешь сам вручить, — стармех протянул Жакую висевшую на шнурке, небольшого размера копию головы котофурри, даже характерные пятна и полосы были на ней. Уши на миниатюре стояли торчком, а рот хищно скалился. Вот только глаза были прозрачно-синие, а у Жакуя — зеленые.
— Е-мое, Джакобо, ты что, издеваешься? — фыркнул корабельный врач. — И так он на меня почти что молится, а ты ещё подогреваешь культ моей личности! И когда это ты видел, чтобы я такие рожи строил?
— А ты в зеркало смотришь в понедельник утром? — парировал Родригес. — Вот там и увидешь.
— А чего глаза синие? Это и есть твои «детальки»?
— Вот в них-то все и дело. Если в Ульгэра будут лететь кинетически заряженные частицы, тьфу, пули — проще говоря, то эта структура блокирует их энергию. Правда, материал будет разрушаться, мутнеть. Потом, наверное, вообще в пыль рассыплется. — Родригес пожал плечами. — Обвязки-то регенерирующей нет — в чистом виде отдаю. Голова — это так, для оформления… Нравится кулончик?
— Нет! — Сказал Жакуй. А потом противоречиво добавил: — Ещё одну такую сделай после. Или лучше две.
— Три! — сказал Иван. — Я тоже буду носить кулон Жакуя! Он принесет мне удачу. В картах или любви. Или, хотя бы на рыбалке.
Началась дружеская перебранка, которую с сожалением прервала Ежевика:
— Внимание! Петр только что передал, что поезд тронулся…
Васильев объявился у паровоза за час до отхода. Хотелось осмотреться и познакомится с машинистом и кочегаром. Да и сама техника его интересовала.
Машинистом оказался крепкий, усатый мужик с изъеденым оспой лицом. На нем была кожаная куртка на меху, на голове — заячий треух, порядком измазанный сажей. Также машинист форсил валенками с лаково блестящими галошами от петербургской мануфактуры «Треугольникъ». Он был недоволен не только интересом, но и просто присутствием Васильева, и не скрывал этого.
— Федор, — сухо представился машинист и тут же полез в будку, проигнорировав протянутую руку. Не любил Федор офицеров. Или только колчаковских офицеров?
Паша, кочегар, наоборот, кажется, был искренне рад появлению Васильева. Он белоснежно блеснул молодой улыбкой, крепко пожал руку и затараторил:
— Ваше благородие, будем знакомы! Пашка. Кочегар. В топке шурую. Вы с нами? До Иркутска?
— Да нет, — слегка ошалев от такого напора, отмахнулся Васильев. — До первой станции. И давай без «благородиев». Петр Николаевич, и только так.
— Ладно, Петр Николаевич, заметано, — ещё шире растянул рот Пашка, хотя, казалось, что шире уже было никак нельзя, и полез в будку. За ним поспешил и Васильев.
Пашка глянул на манометры, тут же схватил лопату и принялся подбрасывать уголь.
Федор тем временем с каменным лицом стоял у бокового окна и поглядывал на суету, царившую на платформе: построения, переклички, снующие туда и сюда солдаты с чайниками и «сидорами» за плечами, создавали неповторимую предотъездную суету, за хаотичностью которой скрывалась своя система.
— Федор э… как по отчеству? — решил все же наладить контакт Васильев.
— Просто Федор, — буркнул машинист.
— Да не дуйтесь вы, право, на меня, словно мышь на крупу! — хмыкнул Васильев. — Я не из контрразведки. Сам к вам напросился. Когда ещё удастся в будке паровоза побывать… — вздохнул он.
— Ну да… — недоверчиво хмыкнул Федор.
— Да вот вам крест! — осенил себя Петр. — Я же сам технарь, по авиации. На дирижабле летал, в разведке…
— А на ероплане? — подскочил к нему Пашка. — Летал?
— Летал… Пассажиром только. Немецкие позиции фотографировал.
Похоже, лед между ним и Федором Васильеву удалось немного растопить.
— И что же вас интересует в нашей саже? — спросил машинист.
— Да все, по-обывательски любопытно, как вы с такой махиной управляетесь…
— Ну, смотрите, господин хороший… Вот только без дела у нас не принято стоять.
— А что ж мне делать-то прикажешь, Федор?
— Открывать будешь шуровку. Вот рычаг, — он показал рычаг, за который Пашка открыл дверки топки. — На ходу, чтобы холодным воздухом топку не задувало зазря, нужно перед забросом лопаты открыть шуровку и тут же закрыть.
— Вот столько по весу.
— Почему так мало? У нас даже сейчас есть гораздо больше. Самородки, песок…
— Этого хватит для того, чтобы Ульгэр взял в жены любимую девушку, сэвэки. А много золота — много проблем. Придут плохие люди, будут спрашивать: «Скажи, Ульгэр, где ты взял столько золота?» Не за себя боюсь. Не хочу на охоте бояться за жену и детей.
— Понятно… Ладно, позже договоримся, как я тебе передам твою награду, мудрый Ульгэр.
— Родригес, ты сделал для Ульгэра, что я тебя просил? — встрепенулся Жакуй.
— А как же! Вот, можешь сам вручить, — стармех протянул Жакую висевшую на шнурке, небольшого размера копию головы котофурри, даже характерные пятна и полосы были на ней. Уши на миниатюре стояли торчком, а рот хищно скалился. Вот только глаза были прозрачно-синие, а у Жакуя — зеленые.
— Е-мое, Джакобо, ты что, издеваешься? — фыркнул корабельный врач. — И так он на меня почти что молится, а ты ещё подогреваешь культ моей личности! И когда это ты видел, чтобы я такие рожи строил?
— А ты в зеркало смотришь в понедельник утром? — парировал Родригес. — Вот там и увидешь.
— А чего глаза синие? Это и есть твои «детальки»?
— Вот в них-то все и дело. Если в Ульгэра будут лететь кинетически заряженные частицы, тьфу, пули — проще говоря, то эта структура блокирует их энергию. Правда, материал будет разрушаться, мутнеть. Потом, наверное, вообще в пыль рассыплется. — Родригес пожал плечами. — Обвязки-то регенерирующей нет — в чистом виде отдаю. Голова — это так, для оформления… Нравится кулончик?
— Нет! — Сказал Жакуй. А потом противоречиво добавил: — Ещё одну такую сделай после. Или лучше две.
— Три! — сказал Иван. — Я тоже буду носить кулон Жакуя! Он принесет мне удачу. В картах или любви. Или, хотя бы на рыбалке.
Началась дружеская перебранка, которую с сожалением прервала Ежевика:
— Внимание! Петр только что передал, что поезд тронулся…
Васильев объявился у паровоза за час до отхода. Хотелось осмотреться и познакомится с машинистом и кочегаром. Да и сама техника его интересовала.
Машинистом оказался крепкий, усатый мужик с изъеденым оспой лицом. На нем была кожаная куртка на меху, на голове — заячий треух, порядком измазанный сажей. Также машинист форсил валенками с лаково блестящими галошами от петербургской мануфактуры «Треугольникъ». Он был недоволен не только интересом, но и просто присутствием Васильева, и не скрывал этого.
— Федор, — сухо представился машинист и тут же полез в будку, проигнорировав протянутую руку. Не любил Федор офицеров. Или только колчаковских офицеров?
Паша, кочегар, наоборот, кажется, был искренне рад появлению Васильева. Он белоснежно блеснул молодой улыбкой, крепко пожал руку и затараторил:
— Ваше благородие, будем знакомы! Пашка. Кочегар. В топке шурую. Вы с нами? До Иркутска?
— Да нет, — слегка ошалев от такого напора, отмахнулся Васильев. — До первой станции. И давай без «благородиев». Петр Николаевич, и только так.
— Ладно, Петр Николаевич, заметано, — ещё шире растянул рот Пашка, хотя, казалось, что шире уже было никак нельзя, и полез в будку. За ним поспешил и Васильев.
Пашка глянул на манометры, тут же схватил лопату и принялся подбрасывать уголь.
Федор тем временем с каменным лицом стоял у бокового окна и поглядывал на суету, царившую на платформе: построения, переклички, снующие туда и сюда солдаты с чайниками и «сидорами» за плечами, создавали неповторимую предотъездную суету, за хаотичностью которой скрывалась своя система.
— Федор э… как по отчеству? — решил все же наладить контакт Васильев.
— Просто Федор, — буркнул машинист.
— Да не дуйтесь вы, право, на меня, словно мышь на крупу! — хмыкнул Васильев. — Я не из контрразведки. Сам к вам напросился. Когда ещё удастся в будке паровоза побывать… — вздохнул он.
— Ну да… — недоверчиво хмыкнул Федор.
— Да вот вам крест! — осенил себя Петр. — Я же сам технарь, по авиации. На дирижабле летал, в разведке…
— А на ероплане? — подскочил к нему Пашка. — Летал?
— Летал… Пассажиром только. Немецкие позиции фотографировал.
Похоже, лед между ним и Федором Васильеву удалось немного растопить.
— И что же вас интересует в нашей саже? — спросил машинист.
— Да все, по-обывательски любопытно, как вы с такой махиной управляетесь…
— Ну, смотрите, господин хороший… Вот только без дела у нас не принято стоять.
— А что ж мне делать-то прикажешь, Федор?
— Открывать будешь шуровку. Вот рычаг, — он показал рычаг, за который Пашка открыл дверки топки. — На ходу, чтобы холодным воздухом топку не задувало зазря, нужно перед забросом лопаты открыть шуровку и тут же закрыть.
Страница 46 из 98
