Фандом: Ориджиналы. У Робина Хикса, капитана супертраккера «Ежевика» скоро день рождения. Даже два сразу. Не так-то просто удивить подарком старого космического волка. Особенно, если день рождения и подарок разделяют три тысячи шестьсот лет. Не световых, а обычных. И полторы тысячи световых лет тоже. Но когда Ежевику останавливали трудности?
Добавить в моё избранное
331 мин, 24 сек 8987
В приоткрытом проеме появилась закутанная в теплые вещи немолодая женщина. Лицо её, и так из-за характерной формы бровей выглядящее слегка печальным, сейчас осунулось и хранило отпечаток случившейся беды. В руке женщина держала керосиновую лампу с высоким и тонким закопченным стеклом.
Посветив на лица Петра и Ивана, она, чуть поколебавшись, распахнула дверь и посторонилась, бросив им приглушенным голосом, так говорят на похоронах или в церкви:
— Проходите, господа… товарищи.
Иван и Петр вошли в дом, не разуваясь, протопали по длинной вязаной из тряпичных лент дорожке и присели на табуреты у пустого, но все же накрытого скатертью стола. Иван с интересом принялся рассматривать здоровенный иконостас в углу, приняв его за выключенный сейчас неизвестный ему прибор связи. Иконостас освещался маленьким огоньком в свисающей на цепочке лампе.
Сама хозяйка села напротив, поставив лампу на стол, и слегка подкрутила фитиль, чтобы стало светлее.
— Люба, выходи, не бойся, — позвала она.
Открылась другая дверь, и в комнату вошла женщина чуть старше средних лет, так же, как и первая, тепло укутанная и подпоясанная серым и на вид очень теплым вязаным платком. В доме было прохладно, видимо, женщины экономили дрова.
— Это Любовь Константиновна, наша старшая дочь, — представила её пожилая дама. — Меня зовут Варвара Евграфовна, я супруга Константина Эдуардовича, — и обращаясь к дочери: — Любочка, поставь кипяточку. Гости же в доме.
— Очень приятно, — поклонился Петр, Иван последовал его примеру. Они коротко представились. — А где сам Константин Эдуардович? У нас к нему есть дело…
— Константина Эдуардовича… — тут Варвара Евграфовна не выдержала и всхлипнула, быстрым, привычным движением промокнув слезу скомканным платком. — Нет его здесь. Забрали. В ЧеКа. Семнадцатого числа. На мой день рождения как раз… Пришли пятеро, в шинелях, матерились. Бумаги мужа взяли, картошки мешок экросп… экспор… экспроприировали. Костю забрали… прямо из-за стола…
— Куда забрали? — переспросил Иван. — За что забрали?
— За дворянское происхождение. Я тоже требующий разъяснения «подрывной элемент» — дочь священника. А Костю в ЧеКа, да не в местное, в Москву увезли, на Лубянку. За что?! За что?! — Варвара закрыла лицо обеими ладонями. — Он жизнь только науке отдавал, с детишками в школе возился и со своими железками еще и деревяшками… Ох, горе-то какое! — хозяйка опять беззвучно зарыдала, мелко сотрясая плечами.
— Мама, перестань плакать! — сказала Люба, которая уже разожгла керогаз и взгромоздила на него медный чайник. — Папа обязательно вернётся.
— Да, дочка, хорошо. — Варвара Евграфовна взяла себя в руки. — Константина уже нет десять дней. Не знаю, жив ли он еще, прости меня Господи! К арестованным не пускают никого.
— Так, — сказал Васильев. Он встал, решительно смяв в руке картуз. — Все ясно. Постараемся как-нибудь вам помочь, уважаемая Варвара Евграфовна. Честь имею.
Иван тоже поднялся, мягко улыбнулся и посмотрел бедной женщине в глаза. Телеэмпатия — штука обоюдосторонняя: он умел как принимать, чувствовать эмоции другого человека, так и передавать или наводить свои эмоции. В его мире это было строго настрого запрещено, считалось грубым вмешательством в пространство личности. Но сейчас он не мог не помочь уставшей и потемневшей от горя женщине, вселяя в нее хоть немного уверенности и надежды.
— Все будет хорошо, — сказал Иван. — Мы вам обещаем, что вернем вашего мужа. Вы верите?
— Да… — Варвара подняла взгляд на Ивана и впервые с ареста мужа нерешительно улыбнулась. — Все будет хорошо. Я верю вам.
Иван прервал эмпатическую накачку, боясь переборщить. Он делал это впервые без согласия перципиента и чувствовал себя этаким психо-хулиганом. Из-за крепко вбитых с раннего детства запретов было слегка не по себе.
— Вот еще что… Мы вам гостинцев привезли, — он плюхнул на стол довольно пухлый солдатский вещмешок. Чтобы его наполнить, они потратили на рынке немного золота, а потом ушли дворами от севших им «на хвост» преследователей — нескольких угрюмого вида мужиков. — Здесь сало, мука, масло, крупа, — сказал Иван. — Все это для вас, возьмите, пожалуйста, не стесняйтесь.
Не успели опешившие Варвара Евграфовна и Люба поблагодарить, как ночные посетители исчезли за дверью.
Варвара Евграфовна вышла в сени и выглянула на улицу. Куда там, разве разглядишь что; темень казалась совсем непроглядной. Странные гости растворились в ней, как в чернилах. Женщина тщательно заперла дверь, задвинула засов и вернулась в дом. Обняв бросившуюся к ней дочь, прошептала: — Любочка, может, еще действительно все будет хорошо? Может, их бог нам послал…
Петр и Иван в последние несколько дней пропадали, шныряя туда-сюда на катере, и подготавливали будущее погружение Васильева в реалии Советской России. Служба в армии Колчака для большевиков была, что называется, черной меткой.
Посветив на лица Петра и Ивана, она, чуть поколебавшись, распахнула дверь и посторонилась, бросив им приглушенным голосом, так говорят на похоронах или в церкви:
— Проходите, господа… товарищи.
Иван и Петр вошли в дом, не разуваясь, протопали по длинной вязаной из тряпичных лент дорожке и присели на табуреты у пустого, но все же накрытого скатертью стола. Иван с интересом принялся рассматривать здоровенный иконостас в углу, приняв его за выключенный сейчас неизвестный ему прибор связи. Иконостас освещался маленьким огоньком в свисающей на цепочке лампе.
Сама хозяйка села напротив, поставив лампу на стол, и слегка подкрутила фитиль, чтобы стало светлее.
— Люба, выходи, не бойся, — позвала она.
Открылась другая дверь, и в комнату вошла женщина чуть старше средних лет, так же, как и первая, тепло укутанная и подпоясанная серым и на вид очень теплым вязаным платком. В доме было прохладно, видимо, женщины экономили дрова.
— Это Любовь Константиновна, наша старшая дочь, — представила её пожилая дама. — Меня зовут Варвара Евграфовна, я супруга Константина Эдуардовича, — и обращаясь к дочери: — Любочка, поставь кипяточку. Гости же в доме.
— Очень приятно, — поклонился Петр, Иван последовал его примеру. Они коротко представились. — А где сам Константин Эдуардович? У нас к нему есть дело…
— Константина Эдуардовича… — тут Варвара Евграфовна не выдержала и всхлипнула, быстрым, привычным движением промокнув слезу скомканным платком. — Нет его здесь. Забрали. В ЧеКа. Семнадцатого числа. На мой день рождения как раз… Пришли пятеро, в шинелях, матерились. Бумаги мужа взяли, картошки мешок экросп… экспор… экспроприировали. Костю забрали… прямо из-за стола…
— Куда забрали? — переспросил Иван. — За что забрали?
— За дворянское происхождение. Я тоже требующий разъяснения «подрывной элемент» — дочь священника. А Костю в ЧеКа, да не в местное, в Москву увезли, на Лубянку. За что?! За что?! — Варвара закрыла лицо обеими ладонями. — Он жизнь только науке отдавал, с детишками в школе возился и со своими железками еще и деревяшками… Ох, горе-то какое! — хозяйка опять беззвучно зарыдала, мелко сотрясая плечами.
— Мама, перестань плакать! — сказала Люба, которая уже разожгла керогаз и взгромоздила на него медный чайник. — Папа обязательно вернётся.
— Да, дочка, хорошо. — Варвара Евграфовна взяла себя в руки. — Константина уже нет десять дней. Не знаю, жив ли он еще, прости меня Господи! К арестованным не пускают никого.
— Так, — сказал Васильев. Он встал, решительно смяв в руке картуз. — Все ясно. Постараемся как-нибудь вам помочь, уважаемая Варвара Евграфовна. Честь имею.
Иван тоже поднялся, мягко улыбнулся и посмотрел бедной женщине в глаза. Телеэмпатия — штука обоюдосторонняя: он умел как принимать, чувствовать эмоции другого человека, так и передавать или наводить свои эмоции. В его мире это было строго настрого запрещено, считалось грубым вмешательством в пространство личности. Но сейчас он не мог не помочь уставшей и потемневшей от горя женщине, вселяя в нее хоть немного уверенности и надежды.
— Все будет хорошо, — сказал Иван. — Мы вам обещаем, что вернем вашего мужа. Вы верите?
— Да… — Варвара подняла взгляд на Ивана и впервые с ареста мужа нерешительно улыбнулась. — Все будет хорошо. Я верю вам.
Иван прервал эмпатическую накачку, боясь переборщить. Он делал это впервые без согласия перципиента и чувствовал себя этаким психо-хулиганом. Из-за крепко вбитых с раннего детства запретов было слегка не по себе.
— Вот еще что… Мы вам гостинцев привезли, — он плюхнул на стол довольно пухлый солдатский вещмешок. Чтобы его наполнить, они потратили на рынке немного золота, а потом ушли дворами от севших им «на хвост» преследователей — нескольких угрюмого вида мужиков. — Здесь сало, мука, масло, крупа, — сказал Иван. — Все это для вас, возьмите, пожалуйста, не стесняйтесь.
Не успели опешившие Варвара Евграфовна и Люба поблагодарить, как ночные посетители исчезли за дверью.
Варвара Евграфовна вышла в сени и выглянула на улицу. Куда там, разве разглядишь что; темень казалась совсем непроглядной. Странные гости растворились в ней, как в чернилах. Женщина тщательно заперла дверь, задвинула засов и вернулась в дом. Обняв бросившуюся к ней дочь, прошептала: — Любочка, может, еще действительно все будет хорошо? Может, их бог нам послал…
Петр и Иван в последние несколько дней пропадали, шныряя туда-сюда на катере, и подготавливали будущее погружение Васильева в реалии Советской России. Служба в армии Колчака для большевиков была, что называется, черной меткой.
Страница 69 из 98
