Фандом: Ориджиналы. У Робина Хикса, капитана супертраккера «Ежевика» скоро день рождения. Даже два сразу. Не так-то просто удивить подарком старого космического волка. Особенно, если день рождения и подарок разделяют три тысячи шестьсот лет. Не световых, а обычных. И полторы тысячи световых лет тоже. Но когда Ежевику останавливали трудности?
Добавить в моё избранное
331 мин, 24 сек 8990
Толстые стены, тяжелые портьеры, массивная мебель. Настольная лампа под зеленым абажуром освещала разложенные на зеленом сукне листы бумаги, исписанные косым, беглым почерком, стопки картонных папок, безмолвного свидетеля многих государственных тайн — представительный чернильный прибор — и мраморное, тяжелое, как британский «Mark-V», пресс-папье.
Шторы были задернуты, и непонятно что на улице — день или ночь, но солидные, мерно тикающие напольные часы работы англичанина Джошуа Мьюслея явно указывали, что время близится к полуночи.
Лысый коренастый человек в «тройке» и темно-малиновом галстуке с белой искрой, слегка сгорбившись и близоруко прищурившись, читал последний номер«Коммунара». В отдельных местах он вскидывал голову, выставляя вперед клин бородки, что-то бормотал и тут же отчеркивал красным карандашом те строки, что обратили его внимание.
— Это положительно писал недоумок! — закончив разбирать статьи, умело интонируя, словно играя на публику, проговорил он и, все больше распаляясь и оттого всё заметнее картавя, добавил: — Левацкие нигилистические выступления пролеткультовцев препятствуют изоляции реакционных элементов профессуры, переходу демократической его части к более тесному сотрудничеству с Советской властью!
Легко можно было представить, что он говорит это не в пустом и полутемном кабинете, а на митинге.
Отбросив в сторону газету и игнорируя специальный колокольчик, человек резким движением поднялся и отправился к двери. Горло пересохло, и он хотел потребовать чаю.
— Если так пойдет дальше, нас всех перевешают на вонючих веревках! — добавил он уже на ходу.
Но не успел он взяться за массивную дверную ручку, как на столе резко и требовательно зазвонил телефон.
Человек сорвал трубку и бросил скороговоркой:
— Левин у аппарата. Слушаю.
В трубке щелкнуло, и неожиданно из динамика раздался задорный молодой голосок, принадлежащий явно представительнице прекрасной части человечества:
— Доброй ночи, Владимир Ильич! Извините за поздний звонок…
Ильич удивился, но доброжелательно ответил:
— Здравствуйте! Товарищ…
— Ежевикина, товарищ Левин. Председатель комитета корабельного союза молодежи… — в трубке что-то затрещало, но связь тут же восстановилась. — … Корабля. Сейчас в Москве проездом, считайте, что мне чудом удалось дозвониться до вас, Владимир Ильич.
Председатель Совнаркома ненадолго замер. Интересно, а как это ей удалось дозвониться? Кто соединил с ним незнакомку, минуя бюро и внутренний коммутатор в самом Кремле?
Он почувствовал, что что-то происходит на пороге восприятия его чувств. Реальность немного «плыла». Левин сосредоточился, даже мотнул головой. Это всё кажется, мерещится. Буржуазные и мещанские суеверия… Просто устал. Надо больше отдыхать и… Мысль сбилась от внезапно наступившей тишины. Он обратил внимание, что старинные часы вдруг остановились, их маятник неестественно застыл, до упора отклонившись влево. Что происходит? Тишина какая-то непривычная, странная. Обычно в коридоре все время царит некий шум, шаги, приглушенные разговоры, а тут… Но все же, архи, архиважно найти организаторов этой беседы, вновь переключился он на тревожащий вопрос. Правительственная связь слишком серьезная область, чтобы допускать какие-либо непонятные тайны в ее деятельности.
— По какому же вопросу вы «дозвонились», товарищ Ежевикина? — строго спросил Левин. — Только давайте кратенько, а то можно вспомнить изречение: «один дурак может задать вдесятеро больше вопросов, чем десять мудрецов способно разрешить», — мстя за тревогу, вызванную этим звонком, он в раздражении оставил начальную доброжелательность и почти утратил вежливость.
— Владимир Ильич, вы знакомы с трудами Константина Эдуардовича Циолковского? — тут же раздалось из трубки.
— Беллетристикой, простите, не увлекаюсь… — Левин перехватил поудобнее трубку, а палец левой руки заложил за вырез жилета.
— Исследование космического пространства…
— Подождите, товарищ Ежевикина. «Исследование мировых пространств реактивными приборами», как же, читал. — Он вспомнил брошюру, которую подсунул ему кто-то из провожающих, когда он отправился в Цюрих. — Читал, читал. Презабавнейшая вещица.
— Автор этой вещицы, народный изобретатель-самоучка, школьный учитель Циолковский, Константин Эдуардович, сейчас находится в камере на Лубянке.
— Однако. Продолжайте, товарищ… веские причины?
— Дворянское происхождение.
— Понятно. Ну, тут ничего…
— Образу партии большевиков и новой Советской власти будет нанесен огромный урон, если Циолковский пострадает от действий карательных органов диктатуры пролетариата. Представляете, какой шум поднимется в реакционной буржуазной прессе? «Советская власть уничтожает народных изобретателей». Такое трудно будет скрыть.
Шторы были задернуты, и непонятно что на улице — день или ночь, но солидные, мерно тикающие напольные часы работы англичанина Джошуа Мьюслея явно указывали, что время близится к полуночи.
Лысый коренастый человек в «тройке» и темно-малиновом галстуке с белой искрой, слегка сгорбившись и близоруко прищурившись, читал последний номер«Коммунара». В отдельных местах он вскидывал голову, выставляя вперед клин бородки, что-то бормотал и тут же отчеркивал красным карандашом те строки, что обратили его внимание.
— Это положительно писал недоумок! — закончив разбирать статьи, умело интонируя, словно играя на публику, проговорил он и, все больше распаляясь и оттого всё заметнее картавя, добавил: — Левацкие нигилистические выступления пролеткультовцев препятствуют изоляции реакционных элементов профессуры, переходу демократической его части к более тесному сотрудничеству с Советской властью!
Легко можно было представить, что он говорит это не в пустом и полутемном кабинете, а на митинге.
Отбросив в сторону газету и игнорируя специальный колокольчик, человек резким движением поднялся и отправился к двери. Горло пересохло, и он хотел потребовать чаю.
— Если так пойдет дальше, нас всех перевешают на вонючих веревках! — добавил он уже на ходу.
Но не успел он взяться за массивную дверную ручку, как на столе резко и требовательно зазвонил телефон.
Человек сорвал трубку и бросил скороговоркой:
— Левин у аппарата. Слушаю.
В трубке щелкнуло, и неожиданно из динамика раздался задорный молодой голосок, принадлежащий явно представительнице прекрасной части человечества:
— Доброй ночи, Владимир Ильич! Извините за поздний звонок…
Ильич удивился, но доброжелательно ответил:
— Здравствуйте! Товарищ…
— Ежевикина, товарищ Левин. Председатель комитета корабельного союза молодежи… — в трубке что-то затрещало, но связь тут же восстановилась. — … Корабля. Сейчас в Москве проездом, считайте, что мне чудом удалось дозвониться до вас, Владимир Ильич.
Председатель Совнаркома ненадолго замер. Интересно, а как это ей удалось дозвониться? Кто соединил с ним незнакомку, минуя бюро и внутренний коммутатор в самом Кремле?
Он почувствовал, что что-то происходит на пороге восприятия его чувств. Реальность немного «плыла». Левин сосредоточился, даже мотнул головой. Это всё кажется, мерещится. Буржуазные и мещанские суеверия… Просто устал. Надо больше отдыхать и… Мысль сбилась от внезапно наступившей тишины. Он обратил внимание, что старинные часы вдруг остановились, их маятник неестественно застыл, до упора отклонившись влево. Что происходит? Тишина какая-то непривычная, странная. Обычно в коридоре все время царит некий шум, шаги, приглушенные разговоры, а тут… Но все же, архи, архиважно найти организаторов этой беседы, вновь переключился он на тревожащий вопрос. Правительственная связь слишком серьезная область, чтобы допускать какие-либо непонятные тайны в ее деятельности.
— По какому же вопросу вы «дозвонились», товарищ Ежевикина? — строго спросил Левин. — Только давайте кратенько, а то можно вспомнить изречение: «один дурак может задать вдесятеро больше вопросов, чем десять мудрецов способно разрешить», — мстя за тревогу, вызванную этим звонком, он в раздражении оставил начальную доброжелательность и почти утратил вежливость.
— Владимир Ильич, вы знакомы с трудами Константина Эдуардовича Циолковского? — тут же раздалось из трубки.
— Беллетристикой, простите, не увлекаюсь… — Левин перехватил поудобнее трубку, а палец левой руки заложил за вырез жилета.
— Исследование космического пространства…
— Подождите, товарищ Ежевикина. «Исследование мировых пространств реактивными приборами», как же, читал. — Он вспомнил брошюру, которую подсунул ему кто-то из провожающих, когда он отправился в Цюрих. — Читал, читал. Презабавнейшая вещица.
— Автор этой вещицы, народный изобретатель-самоучка, школьный учитель Циолковский, Константин Эдуардович, сейчас находится в камере на Лубянке.
— Однако. Продолжайте, товарищ… веские причины?
— Дворянское происхождение.
— Понятно. Ну, тут ничего…
— Образу партии большевиков и новой Советской власти будет нанесен огромный урон, если Циолковский пострадает от действий карательных органов диктатуры пролетариата. Представляете, какой шум поднимется в реакционной буржуазной прессе? «Советская власть уничтожает народных изобретателей». Такое трудно будет скрыть.
Страница 71 из 98
