Фандом: Ориджиналы. У Робина Хикса, капитана супертраккера «Ежевика» скоро день рождения. Даже два сразу. Не так-то просто удивить подарком старого космического волка. Особенно, если день рождения и подарок разделяют три тысячи шестьсот лет. Не световых, а обычных. И полторы тысячи световых лет тоже. Но когда Ежевику останавливали трудности?
Добавить в моё избранное
331 мин, 24 сек 8991
В научном обществе Константина Эдуардовича хорошо знают, и заграничным читателям он тоже знаком, его, как вы выразились, беллетристика там издавалась.
— Так с какого вы корабля, сознательный товарищ Ежевикина? — лукаво прищурился Левин.
— Владимир Ильич, поверьте, это важно не только для команды моего корабля. Я разговариваю с вами как представитель всего флота. Циолковский сыграет заметную роль для будущего хьюманов. Землян, простите.
— Я так понимаю, вы требуете отпустить Циолковского?
«Может быть, это какая-то очередная радикальная группа анархистов?» — подумал Левин. Такие после революции плодились сотнями. Цели их были самые фантастические, от обобществления женщин и детей до«межпланетного сообщения». И ишь ты, не стесняется от лица флота — какого, кстати? — говорить.
— Как я могу требовать, Владимир Ильич! Всего лишь прошу отпустить великого теоретика ракетоплавания, вот и все. Он нужен новой России, он нужен вашей планете.
«Вашей» — резануло слух.
— Скажите честно, скрытный товарищ Ежевикина, вы просите меня от лица Совета какого-то там корабля какого-то флота содействовать возвращению домой, возвращению к работе некого дворянчика-самоучки? Оставим в стороне вопрос, как вы сами отнеслись бы к такой таинственности и устроенному безобразию, но вот вы лично, верите в то, что люди будут летать меж звезд? — картавя больше обычного, спросил Ильич, промокая вдруг вспотевший лоб платком.
Странный разговор стал его утомлять, вызывать ощущение, словно он поднимается по лестнице, неся на плечах трехпудовый куль муки.
— Это не вопрос веры, товарищ Левин. Я не верю. Я просто знаю, — в голосе невидимой собеседницы вдруг прорезались твердые ноты. — Люди будут летать между звезд и даже путешествовать во времени…
По спине Ильича пробежал холодок. Что-то в этих словах было странное, вибрация какая-то.
— Вы же умный человек, Владимир Ильич, — мурлыкала трубка.
Он хотел бросить трубку на рычаги, но почему-то прижал ее еще сильнее. Теперь девичий голос не казался жестким, напротив, нежный, мягкий, удивительно чисто звучащий, словно это не металлическая мембрана, колеблющаяся электрическими импульсами, рядом с ухом, а сама девушка. Хотелось сделать то, что она говорит; Левину даже показалось, что он ощутил тепло дыхания собеседницы. Звук ее голоса вводил его в транс, пламя воли будто бы приглушилось, как огонек на прикрученном фитиле керосиновой лампы.
— Я читала ваш труд «Материализм и эмпириокритицизм»…
— И… что вы скажете про изложенные там мысли, товарищ Ежевикина? — Левин ослабил разом ставшую тугой петлю галстука. — Атомы, электроны…
— Электрон так же неисчерпаем, как и атом, товарищ Левин, — прощебетал голосок в трубке. — Вы это хотели услышать?
«Хорошо сказано, надо будет запомнить», — привычно отметил Ильич.
— Интересная и очень смелая у вас получилась работа, особенно в русле борьбы с различными видами фидеизма. Вы не физик-теоретик и не физик-ядерщик, но суть и неоднозначность мироустройства уловили…
Ядерщик? Что это за слово? Но сказано было так естественно, что Левин ни на миг не усомнился, это слово не выдуманное, а настоящее, обычное и отшлифованное миллиардами раз употребления. «Оно же из другого времени», — вдруг ясно понял он. Все сразу получило свое объяснение. Но… Циолковский? Он вдруг его вспомнил, тугоухого чудака из Калуги.
— Ну так что, договорились насчет Константина Эдуардовича? — в трубке вдруг стало потрескивать.
— Договорились. А… Товарищ Ежевикина, — Владимир Ильич помедлил несколько секунд, прежде чем задать этот вопрос: — Я… Когда… я… Мне так много нужно успеть еще… успею ли?
— Вы действительно хотите знать ответ? — почему-то с иронией вопросом ответила «товарищ Ежевикина».
Левин промолчал. Он хотел знать ответ и одновременно боялся услышать правду.
— Я не знаю, товарищ Левин. — В трубке снова раздался треск. — Слишком много лет нас разделяют. Прощайте.
Левин не успел ответить, что-то щелкнуло, и связь оборвалась.
Тик-так.
Ильич вздрогнул от нарушившего тишину звука и уставился на часы. Маятник качнулся и принялся равномерно мотаться туда-сюда, как ни в чем не бывало.
Из коридора, несмотря на толстую двустворчатую дверь, слышался обычный, для последних месяцев в Кремле, шум суеты.
Смысл разговора таял, ускользал, утекал ручейками, оставляя после себя послевкусие прикосновения к тайне. Да и был ли разговор? Приснилось же. Конечно, задремал, задремал, Володя. Сейчас дело уладить и — в койку.
Левин снял трубку другого, настенного телефона, повернул ручку.
— Коммутатор? Левин. Дайте Дзерминского мне, срочно. Спит? Ничего, соединяйте, потом выспится. Скажете — архиважное дело. Да. Жду.
Феликс раздраженно бросил трубку телефона, но тут же взял себя в руки.
— Так с какого вы корабля, сознательный товарищ Ежевикина? — лукаво прищурился Левин.
— Владимир Ильич, поверьте, это важно не только для команды моего корабля. Я разговариваю с вами как представитель всего флота. Циолковский сыграет заметную роль для будущего хьюманов. Землян, простите.
— Я так понимаю, вы требуете отпустить Циолковского?
«Может быть, это какая-то очередная радикальная группа анархистов?» — подумал Левин. Такие после революции плодились сотнями. Цели их были самые фантастические, от обобществления женщин и детей до«межпланетного сообщения». И ишь ты, не стесняется от лица флота — какого, кстати? — говорить.
— Как я могу требовать, Владимир Ильич! Всего лишь прошу отпустить великого теоретика ракетоплавания, вот и все. Он нужен новой России, он нужен вашей планете.
«Вашей» — резануло слух.
— Скажите честно, скрытный товарищ Ежевикина, вы просите меня от лица Совета какого-то там корабля какого-то флота содействовать возвращению домой, возвращению к работе некого дворянчика-самоучки? Оставим в стороне вопрос, как вы сами отнеслись бы к такой таинственности и устроенному безобразию, но вот вы лично, верите в то, что люди будут летать меж звезд? — картавя больше обычного, спросил Ильич, промокая вдруг вспотевший лоб платком.
Странный разговор стал его утомлять, вызывать ощущение, словно он поднимается по лестнице, неся на плечах трехпудовый куль муки.
— Это не вопрос веры, товарищ Левин. Я не верю. Я просто знаю, — в голосе невидимой собеседницы вдруг прорезались твердые ноты. — Люди будут летать между звезд и даже путешествовать во времени…
По спине Ильича пробежал холодок. Что-то в этих словах было странное, вибрация какая-то.
— Вы же умный человек, Владимир Ильич, — мурлыкала трубка.
Он хотел бросить трубку на рычаги, но почему-то прижал ее еще сильнее. Теперь девичий голос не казался жестким, напротив, нежный, мягкий, удивительно чисто звучащий, словно это не металлическая мембрана, колеблющаяся электрическими импульсами, рядом с ухом, а сама девушка. Хотелось сделать то, что она говорит; Левину даже показалось, что он ощутил тепло дыхания собеседницы. Звук ее голоса вводил его в транс, пламя воли будто бы приглушилось, как огонек на прикрученном фитиле керосиновой лампы.
— Я читала ваш труд «Материализм и эмпириокритицизм»…
— И… что вы скажете про изложенные там мысли, товарищ Ежевикина? — Левин ослабил разом ставшую тугой петлю галстука. — Атомы, электроны…
— Электрон так же неисчерпаем, как и атом, товарищ Левин, — прощебетал голосок в трубке. — Вы это хотели услышать?
«Хорошо сказано, надо будет запомнить», — привычно отметил Ильич.
— Интересная и очень смелая у вас получилась работа, особенно в русле борьбы с различными видами фидеизма. Вы не физик-теоретик и не физик-ядерщик, но суть и неоднозначность мироустройства уловили…
Ядерщик? Что это за слово? Но сказано было так естественно, что Левин ни на миг не усомнился, это слово не выдуманное, а настоящее, обычное и отшлифованное миллиардами раз употребления. «Оно же из другого времени», — вдруг ясно понял он. Все сразу получило свое объяснение. Но… Циолковский? Он вдруг его вспомнил, тугоухого чудака из Калуги.
— Ну так что, договорились насчет Константина Эдуардовича? — в трубке вдруг стало потрескивать.
— Договорились. А… Товарищ Ежевикина, — Владимир Ильич помедлил несколько секунд, прежде чем задать этот вопрос: — Я… Когда… я… Мне так много нужно успеть еще… успею ли?
— Вы действительно хотите знать ответ? — почему-то с иронией вопросом ответила «товарищ Ежевикина».
Левин промолчал. Он хотел знать ответ и одновременно боялся услышать правду.
— Я не знаю, товарищ Левин. — В трубке снова раздался треск. — Слишком много лет нас разделяют. Прощайте.
Левин не успел ответить, что-то щелкнуло, и связь оборвалась.
Тик-так.
Ильич вздрогнул от нарушившего тишину звука и уставился на часы. Маятник качнулся и принялся равномерно мотаться туда-сюда, как ни в чем не бывало.
Из коридора, несмотря на толстую двустворчатую дверь, слышался обычный, для последних месяцев в Кремле, шум суеты.
Смысл разговора таял, ускользал, утекал ручейками, оставляя после себя послевкусие прикосновения к тайне. Да и был ли разговор? Приснилось же. Конечно, задремал, задремал, Володя. Сейчас дело уладить и — в койку.
Левин снял трубку другого, настенного телефона, повернул ручку.
— Коммутатор? Левин. Дайте Дзерминского мне, срочно. Спит? Ничего, соединяйте, потом выспится. Скажете — архиважное дело. Да. Жду.
Феликс раздраженно бросил трубку телефона, но тут же взял себя в руки.
Страница 72 из 98
