Фандом: Ориджиналы. У Робина Хикса, капитана супертраккера «Ежевика» скоро день рождения. Даже два сразу. Не так-то просто удивить подарком старого космического волка. Особенно, если день рождения и подарок разделяют три тысячи шестьсот лет. Не световых, а обычных. И полторы тысячи световых лет тоже. Но когда Ежевику останавливали трудности?
Добавить в моё избранное
331 мин, 24 сек 8992
При его должности не следует нервничать, надо иметь холодную голову, быть в этом примером для подчиненных, даже когда никто его не видит.
Ильич разбудил его своим дурацким звонком, и Дзерминскому даже показалось, что тот немного пьян.
Феликс не собирался прямо с утра, как настаивал Левин, заниматься делами какого-то Циолковского. Потом, может быть, потом. Дел и так полно.
Телефон вдруг зазвонил снова. Он снял трубку.
— Феликс Эдмундович, — промурлыкала приятным голоском трубка. — Нам надо поговорить об очень важных вещах.
— Кто это? — рыкнул Феликс в ответ.
Проснувшись утром, Председатель ВЧК при СНК РСФСР Феликс Эдмундович Дзерминский был убежденным сторонником исследования межпланетного пространства реактивными приборами. Он смутно помнил о каком-то телефонном разговоре, не то с Левиным, не то с юной комсомолкой, но не это его беспокоило. На Лубянке по ошибке находился великий мыслитель нашего времени, товарищ Циолковский, и эту несуразицу надо было срочно исправлять. Да и насчет пенсии старику неплохо бы похлопотать.
Дзерминский сделал несколько упражнений утренней зарядки, напевая под нос слова странной, непонятно откуда взявшейся песенки:
— Я верю, друзья,
Караваны ракет
Помчат нас вперёд
От звезды до звезды.
На пыльных тропинках
Далёких планет
Останутся
Наши следы.
Впрочем, когда он ехал по пустынным, утренним улицам Москвы, слова песни куда-то улетучились и больше никогда не вспоминались.
По улице Георгиевской города Калуга шел гражданин. Был первый день декабря, зима, а он — без шапки. Но, несмотря на холод, голову держал он гордо, волосы зачесаны назад, обнажая высокий, «сократовский» лоб. Не менее достойным украшением лица этого гражданина являлась широкая, окладистая борода, каковую не стыдно носить и столичному дворнику, не то что рафинированному интеллигенту. Но на чрезмерно утонченного аристократа гражданин не походил. Несмотря на то, что умные глаза его смотрели на свет через стекла круглых, профессорского вида очков, в руках чувствовалось достаточно силы, что всё же редкость для представителей профессуры. Потертое, местами даже порыжелое от былых обстоятельств драповое пальто, небольшой исцарапанный фибровый чемоданчик под коричневую кожу, брюки в полоску и калоши на ботинках — вот детали, завершающие описание его костюма.
Циолковский шел и размышлял, что ему повезло: от самой Москвы до Калуги, его сопровождали два дружка, случайных попутчика. Оба красноармейцы, присланные на побывку откуда-то из-за Урала. Один был почти совсем мальчишка, а второй, понюхавший на фронте пороху, и видно, что заглянувший в глаза Костлявой, крепкий мужчина средних лет с проницательным взглядом. Интересная беседа вышла у него с этими солдатиками, весьма интересная.
Старший, Владимир, все больше расспрашивал о том, кто сейчас занимается ракетной техникой, и не успокоился, пока Циолковский не поведал ему о планах организации «Секции межпланетных сообщений» в Москве, и не назвал фамилии Перельмана, Рынина и Разумова. На вопрос, чем подобный интерес вызван, Владимир ответил, что мечтает«строить ракеты». С младшим, Иваном, тоже вышел презабавный спор, тот на голубом глазу утверждал, что теория относительности шарлатана Эйнштейна лишь частный случай физики пространства. Было заметно, что кое-какое образование молодой человек получил, но знания его были отрывисты и бессистемны. Их спор дошел было до выкладки уравнений на полях грязной газеты, да Владимир толкнул своего младшего товарища в бок, и сообщил, что у бедняги после контузии в голове помутилось, и как тот только начнет свои каракули писать, так сразу с ним падучая приключается.
Как бы то ни было, это общество скрасило путь от новой-старой столицы, куда переехало правительство большевиков, до самой Калуги, они даже проводили его почти до поворота на Георгиевскую, расставшись уже на перекрестке. Хорошие люди, умницы. Таких бы побольше, и они, пожалуй, пробьют дорогу через притяжение земное туда, где сверкают звезды.
Циолковский остановился у знакомой двери и постучал условным стуком. Почти сразу раздались быстрые шаги, лязгнул металл засова, и на грудь ему упал ангел его, его Варвара.
Через неделю Иван прощался с Васильевым почти на том самом месте, где в конце августа тысяча девятьсот восьмого года они впервые встретились. Только сейчас все было под слоем снега.
— До дороги недалеко, иди на запад, как ты говоришь, две версты, — сказал Иван, когда они обнялись, и между ними уже возникла та незримая стена, что разделяет расстающихся навсегда людей. — А может, тебя всё-таки ближе к городу подбросить?
— Да нет, так лучше будет, — махнул рукой Васильев. — Тогда добрался и теперь доберусь. Так естественней. Да ты не волнуйся, это мое время, мой мир. Все будет хорошо.
— Ладно, — произнес Иван и шагнул в катер.
Ильич разбудил его своим дурацким звонком, и Дзерминскому даже показалось, что тот немного пьян.
Феликс не собирался прямо с утра, как настаивал Левин, заниматься делами какого-то Циолковского. Потом, может быть, потом. Дел и так полно.
Телефон вдруг зазвонил снова. Он снял трубку.
— Феликс Эдмундович, — промурлыкала приятным голоском трубка. — Нам надо поговорить об очень важных вещах.
— Кто это? — рыкнул Феликс в ответ.
Проснувшись утром, Председатель ВЧК при СНК РСФСР Феликс Эдмундович Дзерминский был убежденным сторонником исследования межпланетного пространства реактивными приборами. Он смутно помнил о каком-то телефонном разговоре, не то с Левиным, не то с юной комсомолкой, но не это его беспокоило. На Лубянке по ошибке находился великий мыслитель нашего времени, товарищ Циолковский, и эту несуразицу надо было срочно исправлять. Да и насчет пенсии старику неплохо бы похлопотать.
Дзерминский сделал несколько упражнений утренней зарядки, напевая под нос слова странной, непонятно откуда взявшейся песенки:
— Я верю, друзья,
Караваны ракет
Помчат нас вперёд
От звезды до звезды.
На пыльных тропинках
Далёких планет
Останутся
Наши следы.
Впрочем, когда он ехал по пустынным, утренним улицам Москвы, слова песни куда-то улетучились и больше никогда не вспоминались.
По улице Георгиевской города Калуга шел гражданин. Был первый день декабря, зима, а он — без шапки. Но, несмотря на холод, голову держал он гордо, волосы зачесаны назад, обнажая высокий, «сократовский» лоб. Не менее достойным украшением лица этого гражданина являлась широкая, окладистая борода, каковую не стыдно носить и столичному дворнику, не то что рафинированному интеллигенту. Но на чрезмерно утонченного аристократа гражданин не походил. Несмотря на то, что умные глаза его смотрели на свет через стекла круглых, профессорского вида очков, в руках чувствовалось достаточно силы, что всё же редкость для представителей профессуры. Потертое, местами даже порыжелое от былых обстоятельств драповое пальто, небольшой исцарапанный фибровый чемоданчик под коричневую кожу, брюки в полоску и калоши на ботинках — вот детали, завершающие описание его костюма.
Циолковский шел и размышлял, что ему повезло: от самой Москвы до Калуги, его сопровождали два дружка, случайных попутчика. Оба красноармейцы, присланные на побывку откуда-то из-за Урала. Один был почти совсем мальчишка, а второй, понюхавший на фронте пороху, и видно, что заглянувший в глаза Костлявой, крепкий мужчина средних лет с проницательным взглядом. Интересная беседа вышла у него с этими солдатиками, весьма интересная.
Старший, Владимир, все больше расспрашивал о том, кто сейчас занимается ракетной техникой, и не успокоился, пока Циолковский не поведал ему о планах организации «Секции межпланетных сообщений» в Москве, и не назвал фамилии Перельмана, Рынина и Разумова. На вопрос, чем подобный интерес вызван, Владимир ответил, что мечтает«строить ракеты». С младшим, Иваном, тоже вышел презабавный спор, тот на голубом глазу утверждал, что теория относительности шарлатана Эйнштейна лишь частный случай физики пространства. Было заметно, что кое-какое образование молодой человек получил, но знания его были отрывисты и бессистемны. Их спор дошел было до выкладки уравнений на полях грязной газеты, да Владимир толкнул своего младшего товарища в бок, и сообщил, что у бедняги после контузии в голове помутилось, и как тот только начнет свои каракули писать, так сразу с ним падучая приключается.
Как бы то ни было, это общество скрасило путь от новой-старой столицы, куда переехало правительство большевиков, до самой Калуги, они даже проводили его почти до поворота на Георгиевскую, расставшись уже на перекрестке. Хорошие люди, умницы. Таких бы побольше, и они, пожалуй, пробьют дорогу через притяжение земное туда, где сверкают звезды.
Циолковский остановился у знакомой двери и постучал условным стуком. Почти сразу раздались быстрые шаги, лязгнул металл засова, и на грудь ему упал ангел его, его Варвара.
Через неделю Иван прощался с Васильевым почти на том самом месте, где в конце августа тысяча девятьсот восьмого года они впервые встретились. Только сейчас все было под слоем снега.
— До дороги недалеко, иди на запад, как ты говоришь, две версты, — сказал Иван, когда они обнялись, и между ними уже возникла та незримая стена, что разделяет расстающихся навсегда людей. — А может, тебя всё-таки ближе к городу подбросить?
— Да нет, так лучше будет, — махнул рукой Васильев. — Тогда добрался и теперь доберусь. Так естественней. Да ты не волнуйся, это мое время, мой мир. Все будет хорошо.
— Ладно, — произнес Иван и шагнул в катер.
Страница 73 из 98
