Лицом к лицу

Куда уж там побить меня или мать… Всегда молчали.

— А вы?

— А я молчала тоже. Я делала вид, что всё нормально. Правда, один раз проткнула ножницами руку, а в остальном всё было в порядке вещей.

Я продолжала разглядывать Анну. Она говорила мне это так, будто и вправду не было ничего особенного в самодеструкции такого рода.

— Вы помните, зачем это сделали?

— Я разглядывала фотографии. У меня осталось общее фото с Олей. Нам тогда было восемь. Если бы я знала, что через год она умрет, я бы…

— Что, как вам кажется, вы могли бы сделать?

— Я бы сбежала вместе с ней! Уехала бы на товарняке подальше от этого чертового города, школы, улиц, её матери, в конце концов!

Ей, конечно, хотелось сбежать. Я это понимала: пережившие травму склонны к эскапизму, а уж в этом случае… В любом случае, каждому из нас убежать иногда представлялось единственным выходом. В детстве я тоже однажды попыталась сбежать из дома, но меня остановили, когда я, украв буханку хлеба и бутылку воды, спускалась по лестнице. Ту буханку я потом всё-таки съела одна. До сих пор помню её вкус: мякиш, хрустящая корочка, свежий, аппетитный запах хлеба. Она была ещё теплая, наверное, нагрелась от горячей воды, которую я наливала прямо из чайника. Я почти не ем мучного, но до сих пор покупаю хлеб в пекарне неподалеку.

Анну я отпускала с тревогой. Сразу после сеанса я позвонила супервизору и попросила о встрече. Как правило, я приходила раз в месяц, но могла увеличить количество сеансов, столкнувшись со сложным случаем. Этот «кейс» — тогда я действительно называла его так — был из ряда вон. Я не знала, что произойдёт дальше.

Она позвонила мне среди ночи. На часах было около пяти утра. Спросонья я не поняла, что произошло: не то уже прозвенел будильник, не то кто-то звонил в дверь, не то в финале сна произошло что-то, что было чересчур громким. Потом я посмотрела на телефон и увидела пропущенный входящий от Анны.

Я не запрещала клиентам звонить мне, но оговаривала, что это возможно только в крайних случаях: всё-таки мой рабочий день начинался в девять утра и заканчивался в десять вечера. Я едва успела подумать, что звонок, может быть, всё же был ошибкой, когда телефон зазвонил снова.

— Алло? — растерянно произнесла я.

Голос у меня, должно быть, был жутко сонный; я ненавидела вставать в пять утра, кроме того, моё последнее подобное пробуждение кончилось тем, что я обнаружила себя в собственном подъезде.

Я до сих пор не могу ответить себе на вопрос, правда ли я видела Ингу или это было сном, приснившимся мне из-за чувства вины и попыток разобраться в причине смерти моей пациентки. Иногда мне казалось, что она вправду приходила; иногда я пыталась убедить себя в том, что я просто не проработала травму. Так или иначе, в то утро что-то произошло. Мой супервизор, разумеется, считал, что это сон. Полтора месяца после гибели Инги я не вела терапию; мне нужно было прийти в себя и решить, что делать дальше. Мне нужно было пережить произошедшее. На самом деле я переживала до сих пор — горе утраты не уходит быстро. Может быть, тогда я вернулась к своей практике слишком рано; но я и так тянула до последнего, скованная страхом не справиться с ещё одним «кейсом» в терапии. Впрочем, теперь я знала, что я готова продолжать работу. Именно поэтому, а не только из чувства долга, я взяла трубку.

— Пожалуйста, пожалуйста, выслушайте меня! — Анна почти кричала. Мне показалось, что она стоит либо на балконе, либо на улице — я отчетливо слышала, как капли дождя бьют по крыше, к тому же поднялся сильный ветер.

— Анна, успокойтесь, пожалуйста, и говорите. Что произошло?

— Она пришла ко мне! Это правда, я видела её, у меня не галлюцинации! Я видела её в глазок двери и побоялась открыть дверь! Наверное, она до сих пор там, господи…

— Кто? О ком вы говорите?

— Об Оле. Маленькая девочка стоит у меня под дверью.

В этот момент мне стоило бы включить свет, но я оставалась в темноте. Наконец я не выдержала и открыла планшет, чтобы хоть что-то освещало комнату.

— Можете описать, как Оля выглядит?

— Она в том же платье, кажется, и та же косичка. Я не вижу её лица — не видела, не хочу смотреть, мне так страшно — но я знаю, что она меня видит. Она смотрит и смотрит. Господи, чего она от меня хочет? Я ни в чем не виновата, я не убивала её!

Анна рыдала в трубку. Она запиналась и захлебывалась собственными словами, и я слышала её отчаяние так, точно она находилась напротив меня.

— Где вы сейчас находитесь? — я пыталась быть рациональной настолько, насколько могла. Психотическое состояние, в котором находилась Анна, требовало особого внимания, но сейчас у меня был только телефон.

— Я на балконе. Боюсь быть в квартире, если она войдет, мне конец. Я точно это знаю, но за что она может меня винить? Я бы не успела ей помочь, я не спасла её, я просто спряталась…