Фандом: Гарри Поттер, Песнь Льда и Огня. Однажды я подавил восстание, и трупы женщин и детей из дома Рейнов висели над воротами моего родового замка все лето. Очень долгое лето — в Вестеросе сезоны длятся годами. С тех пор прошло немало лет, и я умер. И стал Гарри Поттером.
Добавить в моё избранное
26 мин, 3 сек 17406
Уизли, разругавшийся с Гермионой, был зол, задумчив и кисло сидел в углу, а я завел сестер в пустущую аудиторию, прихватив контрабандную медовуху, купленную у близнецов. Я был молод, свободен и решил проверить, так ли хороши дорнийские жены, как пелось в известной песне… Может, Парвати и Падма были так же близки к Солнечному Копью, как Варис к многодетности, но вернулись в факультетскую гостиную мы только под утро — целующиеся пьяные близняшки весьма радовали глаз.
А за завтраком магическую прессу взорвал репортаж газеты «Ежедневный пророк» о непостоянстве и ветренности возлюбленной Гарри Поттера, которой, по мнению некоей Риты Скитер, оказалась Гермиона, якобы путающаяся то со мной, то с Крамом, то с Уизли… Рон зеленел и рыдал в гостиной, а я сказал ему в качестве сомнительного утешения:
— Я видел ее с Крамом.
Постоянные посиделки Гермионы в библиотеке с чемпионом Дурсмтранга раздражали весь факультет и мешали мне незаметно брать книги в Запретной секции. Я был не так уж прав, но вдруг вспомнил умирающую Джоанну и ее виноватый шепот «я не смогла противостоять королю», самодовольное лицо Эйриса, потом девок Тириона, слух о моих старших детях… Так что, помолчав, добавил с высоты собственного опыта:
— Все женщины — шлюхи.
Рон, побагровевший, словно лев на гербе Рейнов, кинулся на меня с кулаками. Я, впрочем, уже упоминал о том, что ничего не забыл, и, верный негласному девизу дома Ланнистеров, вернул бывшему лучшему другу долг. Неоднократно.
После чего имел продолжительную беседу с директором школы, в конце которой я, устав от нотаций и липких засахаренных кусочков, поинтересовался судьбой особняка, оставленного мне Сириусом Блэком. Дамблдор как-то странно взглянул на меня сквозь стекла своих очков-половинок пронзительными голубыми глазами, но разрешил мне даже пройти через его камин и осмотреть унаследованное имущество. От предложения сопроводить меня я вежливо отказался.
В дом я влюбился с первой же минуты. Расстроила меня только непочтительность прислуги — домовый эльф Кричер отказывался служить тому, кто родился магглом, будь это хоть сам победитель Волдеморта. Поэтому, чтобы он не выдал секрет и не оскорблял меня, пришлось запретить ему разговаривать. Навсегда. Можно было бы украсить его головой лестницу, но на поиски более сговорчивой прислуги не было времени. Побившись носом об пол, эльф горестно взвыл и с громким хлопком исчез, разбудив орущий портрет в холле. Это несколько смазало приятные впечатления от вступления в наследство. Но дом — дом был прекрасен, несмотря на запущенность и грязь. Он ждал меня.
Я очнулся, парализованный заклятьем, и отстраненно наблюдал за движениями низенького плешивого толстяка с крысиным лицом, россыпь пигментных пятен на котором не могла замаскировать смесь ужаса, отвращения и раболепия, с которой он смотрел на лежащее на надгробном камне существо. Рассмотреть подробности мешала статуя, но и пламя костра, на котором стоял огромный котел с побулькивающей в нем густой черной жидкостью, не давало достаточно света.
Питтер Петтигрю, которого я узнал по описанию Гермионы и Рона, извлек из раскопанной могилы что-то длинное и белое.
— Кость отца, взятая без согласия, — вещал он. — Воскреси сына.
Дальнейшее было за гранью моего понимания, в обоих увиденных мною мирах я не нашел бы человека, согласного бы отрезать самому себе руку.
— Плоть слуги, отданная добровольно, — кинул он обрубок в котел и закусил губу, — воскреси хозяина.
Приблизившись, он полоснул по моей руке ножом и стряхнул капли крови с лезвия в зелье, скорчившись от боли. И прошептав из последних сил:
— Кровь недруга, взятая силой… воскреси врага.
Зелье забурлило, и Хвост уцелевшей рукой схватил с надгробного камня существо, напоминающее младенца с содранной кожей, и осторожно погрузил его в жидкость, а затем повалился на траву без сознания.
Я ждал. Но ничего не происходило.
Ждал.
И тут понял, что смог пошевелить рукой.
Подойдя к отключившемуся Петтигрю, я пошарил у него в карманах, нашел три палочки: свою, его и, видимо, Седрика. Четвертая, странно изогнутая, лежала у надгробья, где прежде находилось это странное существо, бывшее, по всей видимости, Волдемортом.
В кустах послышалось шевеление, и огромная змея накинулась на меня, раскрыв пасть, я отпрянул в ужасе, а четыре палочки в руке вдруг ударили в нее красным лучом такой силы, что мерзкую тварь отбросило прямо в котел, где уже варился ее хозяин. Зелье вспенилось и затушило огонь.
А за завтраком магическую прессу взорвал репортаж газеты «Ежедневный пророк» о непостоянстве и ветренности возлюбленной Гарри Поттера, которой, по мнению некоей Риты Скитер, оказалась Гермиона, якобы путающаяся то со мной, то с Крамом, то с Уизли… Рон зеленел и рыдал в гостиной, а я сказал ему в качестве сомнительного утешения:
— Я видел ее с Крамом.
Постоянные посиделки Гермионы в библиотеке с чемпионом Дурсмтранга раздражали весь факультет и мешали мне незаметно брать книги в Запретной секции. Я был не так уж прав, но вдруг вспомнил умирающую Джоанну и ее виноватый шепот «я не смогла противостоять королю», самодовольное лицо Эйриса, потом девок Тириона, слух о моих старших детях… Так что, помолчав, добавил с высоты собственного опыта:
— Все женщины — шлюхи.
Рон, побагровевший, словно лев на гербе Рейнов, кинулся на меня с кулаками. Я, впрочем, уже упоминал о том, что ничего не забыл, и, верный негласному девизу дома Ланнистеров, вернул бывшему лучшему другу долг. Неоднократно.
После чего имел продолжительную беседу с директором школы, в конце которой я, устав от нотаций и липких засахаренных кусочков, поинтересовался судьбой особняка, оставленного мне Сириусом Блэком. Дамблдор как-то странно взглянул на меня сквозь стекла своих очков-половинок пронзительными голубыми глазами, но разрешил мне даже пройти через его камин и осмотреть унаследованное имущество. От предложения сопроводить меня я вежливо отказался.
В дом я влюбился с первой же минуты. Расстроила меня только непочтительность прислуги — домовый эльф Кричер отказывался служить тому, кто родился магглом, будь это хоть сам победитель Волдеморта. Поэтому, чтобы он не выдал секрет и не оскорблял меня, пришлось запретить ему разговаривать. Навсегда. Можно было бы украсить его головой лестницу, но на поиски более сговорчивой прислуги не было времени. Побившись носом об пол, эльф горестно взвыл и с громким хлопком исчез, разбудив орущий портрет в холле. Это несколько смазало приятные впечатления от вступления в наследство. Но дом — дом был прекрасен, несмотря на запущенность и грязь. Он ждал меня.
IV. And mine are long and sharp, my lord, as long and sharp as yours
— Убей лишнего, — приказал голос, и зеленая вспышка озарила лицо Диггори, вцепившегося в мою ногу в последний момент. Кубок оказался порталом, отстраненно подумалось мне. Еще одна вспышка, и наступила тишина.Я очнулся, парализованный заклятьем, и отстраненно наблюдал за движениями низенького плешивого толстяка с крысиным лицом, россыпь пигментных пятен на котором не могла замаскировать смесь ужаса, отвращения и раболепия, с которой он смотрел на лежащее на надгробном камне существо. Рассмотреть подробности мешала статуя, но и пламя костра, на котором стоял огромный котел с побулькивающей в нем густой черной жидкостью, не давало достаточно света.
Питтер Петтигрю, которого я узнал по описанию Гермионы и Рона, извлек из раскопанной могилы что-то длинное и белое.
— Кость отца, взятая без согласия, — вещал он. — Воскреси сына.
Дальнейшее было за гранью моего понимания, в обоих увиденных мною мирах я не нашел бы человека, согласного бы отрезать самому себе руку.
— Плоть слуги, отданная добровольно, — кинул он обрубок в котел и закусил губу, — воскреси хозяина.
Приблизившись, он полоснул по моей руке ножом и стряхнул капли крови с лезвия в зелье, скорчившись от боли. И прошептав из последних сил:
— Кровь недруга, взятая силой… воскреси врага.
Зелье забурлило, и Хвост уцелевшей рукой схватил с надгробного камня существо, напоминающее младенца с содранной кожей, и осторожно погрузил его в жидкость, а затем повалился на траву без сознания.
Я ждал. Но ничего не происходило.
Ждал.
И тут понял, что смог пошевелить рукой.
Подойдя к отключившемуся Петтигрю, я пошарил у него в карманах, нашел три палочки: свою, его и, видимо, Седрика. Четвертая, странно изогнутая, лежала у надгробья, где прежде находилось это странное существо, бывшее, по всей видимости, Волдемортом.
В кустах послышалось шевеление, и огромная змея накинулась на меня, раскрыв пасть, я отпрянул в ужасе, а четыре палочки в руке вдруг ударили в нее красным лучом такой силы, что мерзкую тварь отбросило прямо в котел, где уже варился ее хозяин. Зелье вспенилось и затушило огонь.
Страница 5 из 8
