Фандом: Гарри Поттер. В какой-то момент он понял, что свихнулся. Взрослый мужчина постоянно думает о девчонке. О соплячке, которая мотает ему нервы! Пускай она похожа на Лили, но не пора ли отпустить этот призрак, терзающий душу столько лет? Да, всё определённо из-за Эванс. Она жрёт его изнутри, никак не выходит из сердца, которое напрочь прогнило уже. Сколько можно носить в нём мертвеца?
Добавить в моё избранное
18 мин, 36 сек 4913
В шкафу, что стоит в его кабинете, обнаруживается початая бутылка огневиски, он заливает в себя добрую порцию и падает в кресло. Напиток дерёт горло, в голове образуется приятный туман. Из этого тумана выплывает нагая Уизли. Он ни разу не видел её обнажённой, но представить это тело не составляет труда. Она худая, поджарая, у неё маленькая грудь и длинные ноги. И плечи в веснушках. И аккуратные светло-коричневые ареолы сосков. Она соблазнительно виляет своей чудной задницей — он представляет это так же легко, как и всё остальное.
Ещё глоток — и рука сама тянется к ширинке: у него стояк, от одних только мыслей. Ну точно, сопливый мальчишка, вообразивший себя профессором. Он стыдливо жмурится и пробирается сквозь ткань брюк и трусы к горячему твёрдому члену. Ему бесконечно стыдно и мерзко от самого себя, поэтому он выпивает ещё немного, прежде чем заняться делом.
На следующее утро он снова идёт в больничное крыло. Мадам Помфри не видно, поэтому он решительно шагает к загородке, попутно изгоняя из головы остатки вчерашнего наваждения. Её кровать пуста, и несколько секунд он чувствует себя обманутым и брошенным, пока Уизли не появляется из задней комнаты под руку со школьной целительницей. На ней лёгкий халат, который не скрывает ног: на них тоже бинты. Подавив ярость по отношению к Кэрроу, он сдержанно кивает и получает в ответ взгляд, полный отвращения. Она уверена, что он причастен. Ты недалека от правды, девочка…
Мадам Помфри смотрит неодобрительно и что-то кудахчет о покое и постельном режиме, а он не может оторвать взгляда от слегка влажных рыжих прядей. Из оцепенения выводит её голос — не такой звонкий, как обычно, но всё такой же полный желчи:
— Пришли извиниться за своих прихвостней, господин директор?
С тем же успехом она могла бы произнести вместо последних слов «кусок дерьма» — тон был соответствующий. Он хмурится и не знает, что ответить. Вместо этого в упор смотрит на мадам Помфри, и та с ворчанием удаляется.
Уизли уже сидит на кровати, хотя по ней видно, что прямая спина даётся ей нелегко.
— Прилягте, мисс, — предлагает он максимально спокойным голосом, а сам опускается на стул.
Она окидывает его недоверчивым взглядом, но через мгновение сдаётся, подтягивает ноги и прячет их под тонкой простынёй.
— Вы правы, я пришёл извиниться. То, что произошло, — непозволительно. Я отстранил Кэрроу от… воспитательных работ, и больше они…
— О, да вы, похоже, гордитесь собой! — перебивает эта наглая девчонка, глядя на него в упор, прожигая в нём кровоточащее дыры. — И кто же теперь будет пытать студентов? Лично вы, профессор, или, может, наймёте парочку оборотней?
Она злится — имеет на это право, — но он всё-таки вынужден её немного осадить:
— Вам не следовало вести себя слишком вызывающе — Кэрроу не так просты, как кажутся. И не так нормальны, как хотелось бы.
— А вам не следовало быть таким придурком и нанимать этих психов, — в тон ему отвечает Уизли. — Хотя о чем это я? Вы ведь всего лишь очередная марионетка, вы не принимаете решений, верно?
Ему хочется ударить её — за то, что она права и не права одновременно. Марионетка… какое точное слово. Его дёргают за ниточки сразу двое, причем один — лёжа в могиле. Ему хочется рассказать ей, впервые за всё это время ему хочется поделиться с кем-то, и этот кто-то — Джинни Уизли. Если бы на её месте была Лили… Она смогла бы понять. И он почему-то уверен, что и своенравная Уизли поняла бы. Но он не может, конечно не может. Он желает ей скорейшего выздоровления и уходит.
Он старательно блокирует её образ, запихивает свои мысли о ней поглубже — если Волдеморт узнает, если увидит хоть прядку рыжих волос… Второй раз он такого не переживёт. Ему хочется наложить на себя «Обливиэйт», чтобы забыть наглую девчонку и её пухлогубый рот, низвергающий на него проклятья. Но всё тщетно, всё бессмысленно: она является к нему во сне каждую ночь и вытворяет этим ртом то, что давно никто не вытворял с ним.
Её выписывают через три дня, а ещё через два она в очередной раз вляпывается: раскрасневшийся Филч, чьи дряблые щёки колышутся от возбуждения, затаскивает Уизли и Лавгуд в его кабинет и хрипит что-то про нарушение школьного устава и кандалы. Ему же плевать, что она там опять натворила, — он выпроваживает Филча, а подумав ещё немного, отправляет следом за ним и Лавгуд. Запирает дверь кабинета и разворачивается к Уизли.
— Чего вы добиваетесь? — сходу спрашивает он, сверля её личико глазами.
— Хочу, чтобы вам не слишком сладко жилось, — выпаливает она, складывая руки под грудью. «Не такая уж она и маленькая», — мелькает у него в голове. А потом он делает шаг к ней, второй, третий, наступает и с удовольствием отмечает, что спеси в ней поубавилось. Уизли пятится и почти садится на его стол своей восхитительной задницей, о которой он никак не перестанет думать. В её глазах уже нет вызова — только смятение.
Ещё глоток — и рука сама тянется к ширинке: у него стояк, от одних только мыслей. Ну точно, сопливый мальчишка, вообразивший себя профессором. Он стыдливо жмурится и пробирается сквозь ткань брюк и трусы к горячему твёрдому члену. Ему бесконечно стыдно и мерзко от самого себя, поэтому он выпивает ещё немного, прежде чем заняться делом.
На следующее утро он снова идёт в больничное крыло. Мадам Помфри не видно, поэтому он решительно шагает к загородке, попутно изгоняя из головы остатки вчерашнего наваждения. Её кровать пуста, и несколько секунд он чувствует себя обманутым и брошенным, пока Уизли не появляется из задней комнаты под руку со школьной целительницей. На ней лёгкий халат, который не скрывает ног: на них тоже бинты. Подавив ярость по отношению к Кэрроу, он сдержанно кивает и получает в ответ взгляд, полный отвращения. Она уверена, что он причастен. Ты недалека от правды, девочка…
Мадам Помфри смотрит неодобрительно и что-то кудахчет о покое и постельном режиме, а он не может оторвать взгляда от слегка влажных рыжих прядей. Из оцепенения выводит её голос — не такой звонкий, как обычно, но всё такой же полный желчи:
— Пришли извиниться за своих прихвостней, господин директор?
С тем же успехом она могла бы произнести вместо последних слов «кусок дерьма» — тон был соответствующий. Он хмурится и не знает, что ответить. Вместо этого в упор смотрит на мадам Помфри, и та с ворчанием удаляется.
Уизли уже сидит на кровати, хотя по ней видно, что прямая спина даётся ей нелегко.
— Прилягте, мисс, — предлагает он максимально спокойным голосом, а сам опускается на стул.
Она окидывает его недоверчивым взглядом, но через мгновение сдаётся, подтягивает ноги и прячет их под тонкой простынёй.
— Вы правы, я пришёл извиниться. То, что произошло, — непозволительно. Я отстранил Кэрроу от… воспитательных работ, и больше они…
— О, да вы, похоже, гордитесь собой! — перебивает эта наглая девчонка, глядя на него в упор, прожигая в нём кровоточащее дыры. — И кто же теперь будет пытать студентов? Лично вы, профессор, или, может, наймёте парочку оборотней?
Она злится — имеет на это право, — но он всё-таки вынужден её немного осадить:
— Вам не следовало вести себя слишком вызывающе — Кэрроу не так просты, как кажутся. И не так нормальны, как хотелось бы.
— А вам не следовало быть таким придурком и нанимать этих психов, — в тон ему отвечает Уизли. — Хотя о чем это я? Вы ведь всего лишь очередная марионетка, вы не принимаете решений, верно?
Ему хочется ударить её — за то, что она права и не права одновременно. Марионетка… какое точное слово. Его дёргают за ниточки сразу двое, причем один — лёжа в могиле. Ему хочется рассказать ей, впервые за всё это время ему хочется поделиться с кем-то, и этот кто-то — Джинни Уизли. Если бы на её месте была Лили… Она смогла бы понять. И он почему-то уверен, что и своенравная Уизли поняла бы. Но он не может, конечно не может. Он желает ей скорейшего выздоровления и уходит.
Он старательно блокирует её образ, запихивает свои мысли о ней поглубже — если Волдеморт узнает, если увидит хоть прядку рыжих волос… Второй раз он такого не переживёт. Ему хочется наложить на себя «Обливиэйт», чтобы забыть наглую девчонку и её пухлогубый рот, низвергающий на него проклятья. Но всё тщетно, всё бессмысленно: она является к нему во сне каждую ночь и вытворяет этим ртом то, что давно никто не вытворял с ним.
Её выписывают через три дня, а ещё через два она в очередной раз вляпывается: раскрасневшийся Филч, чьи дряблые щёки колышутся от возбуждения, затаскивает Уизли и Лавгуд в его кабинет и хрипит что-то про нарушение школьного устава и кандалы. Ему же плевать, что она там опять натворила, — он выпроваживает Филча, а подумав ещё немного, отправляет следом за ним и Лавгуд. Запирает дверь кабинета и разворачивается к Уизли.
— Чего вы добиваетесь? — сходу спрашивает он, сверля её личико глазами.
— Хочу, чтобы вам не слишком сладко жилось, — выпаливает она, складывая руки под грудью. «Не такая уж она и маленькая», — мелькает у него в голове. А потом он делает шаг к ней, второй, третий, наступает и с удовольствием отмечает, что спеси в ней поубавилось. Уизли пятится и почти садится на его стол своей восхитительной задницей, о которой он никак не перестанет думать. В её глазах уже нет вызова — только смятение.
Страница 3 из 5
