Шайбу, шайбу!

Первое — кража царского кубка, пожалованного им на первый чемпионат Лукошкино по хоккею, надеюсь, в этом году такого не будет. Хотя все равно на душе неспокойно. Ведь, скажу по секрету, наши кузнецы по царскому приказу золотую шайбу сковали! Тяжеленная, с полпуда, наверное. Не всякий, кто на неё позарится, далеко унесёт. Ладно, об этом позднее. Второе преступление австрийского посла было таковым — покрал он гетманскую булаву, что атаман Хмельницкий в дар послал Гороху; казаки, кстати, обещались быть к чемпионату. Команда у них сильная. В прошлый раз мы с трудом вырвали у них победу. Блин, я опять не о том. Ну и третье, самое страшное и главное: нескольких невест царя нашего Гороха были отравлены ядом заморским, волшебным, через яблочки наливные. Отравлены, да не совсем — колдовство заморское в Лукошкино по-иному сработало. Все невесты забылись сном беспробудным. Разбудить их получилось только через поцелуй самого отравителя, когда его, наконец, припёрли к стенке.

Ладно, хватит воспоминаний. Давайте послушаем юродивого Гришеньку, кажется, вот-вот мои подопечные гол таки забьют.

— Прорываются, стрельцы милицейского воеводы Никиты свет Иваныча, прорываются, да за ради Христа и Святой Богородицы, до ворот стрельцов царских. Любо-дорого посмотреть, как они клюшками лёд скребут и шайбу туды-суды гоняют. Что хотят, то и делают, словно всех их перед игрой Боженька в лоб отчмокал. Шайба у Фомы, командира милицейского, грозного, но справедливого. Он мне вчерась, поклонясь, булку отдал свою последнюю. Святой человек, хоть и гадам всяким спуску не даёт. Почитай, как вчера своей грудью широкой оградил он от нападок Митяя — вон он в воротах вертится да зевает — капусту отменную, квашенную, тётки Матрёны; кстати, советую, она же меня ей угощала: прям тает во рту, Божье угощение, и чего сыну милицейскому не нравится…

Я только тихо вздохнул на этих словах. Да, тётка Матрена — воистину классовый враг Митьки: как только он на рынке появится, сразу к ней шествует. И сколько раз ему я уже говорил о нарушении субординации и недостойном милицейского мундира поведении — все как об стенку горох. Ему дай волю — он капусту эту, Матренину, объявит на весь рынок Кощеевым злодейским промыслом. Кстати, давненько мы о нем не слышали. О Кощее, конечно. Наверное, с той поры, как он умудрился покрасть жену мою, жену царя и бабушку нашу Ягу да сплавить их Горынычу, брату своему преступному старшему, названому. Ох и дело тогда было. По сию пору иногда снится обугленный череп Кощея, да Митька, волк, его грызущий…

Пока я размышлял, Фома, судя по крикам толпы да возгласам Гришеньки, вышел-таки один на один с вратарём. Пригодилась ему моя учёба, смог он обойти всех защитников… Но давайте вновь послушаем Гришеньку, у него шибче все рассказывать получается.

— Ах, святые архангелы, Божьи отцы и бабушки, что меня кровью Христовой по воскресеньям потчуют, вышел Фома-богатырь с вратарем царских стрельцов один на один. Закрутил, завертел защитников, аж голова у меня, да и у всех, почитай, зрителей сей игры бесшабашной вскачь понеслась. Обманул Фома ложным манёвром царских стрельцов, да простит ему Господь сию невеликую хитрость, и выкатил на чистый лёд, ведомый гласом серафимов. Размахивается он, размахивается… И клюшка, как и он сам, на лед падает, видно, сраженная песнью тех серафимов по самые уши. А вместе с ним и обе команды легли, только Митяй стоит, шатается… а нет… и он оземь грохнулся, я аж подпрыгнул…

Что?! Услышав последние слова Гришеньки, я обомлел и, только когда над толпой пронёсся вздох, начал пробиваться к ледовой площадке. Все было, как юродивый и сказал: все десять игроков и вратари обеих команд лежали на льду — бездыханные и словно мгновенно окоченевшие. Первым я проверил Митяя и еле успел отдернуть руку, чтобы не обжечься — такой холодной была его кожа.

— Аккуратней, милок! — раздался надо мной голос Яги. Я повернулся к ней и спросил:

— Что здесь произошло?

— А, чай, не видишь? Замерзли они все враз.

— Как это — замерзли? — удивленно переспросил я. — Не может быть, чтобы двенадцать здоровых мужиков в один миг вдруг обморозились до смерти.

— Да тьфу на тебя! — в сердцах воскликнула Яга, подбоченясь. — Да кто тебе такое сказал, что они померли?

— Вы, только что, — слегка оторопело ответил я. — Разве не так?

— Ты чем слушаешь, воевода милицейский? Я сказала «замерзли», а не «померли». Разницу чуешь?

— Не-а, — покачал я головой.

— Да тьфу ты, как женился, совсем разуму лишился.

— Эй, полегче, не наговаривайте! — возмутился я. — Так вы утверждаете, что они живы?

— Конечно, — пожала плечами Яга, словно и не видела никаких причин констатировать насильственную смерть двенадцати хоккейных молодцов.

— Но как же! Дыхания нет, вроде и окоченели…

— Вот именно! Не бывает так, милок, чтобы человек померший враз закоченел. Колдовство это.