Exciter

Но я не меняюсь.

Ла Нуи… твой кошмар затянулся. Обещанный мне грозный инквизитор никак не одолеет океанский простор и не придет спасти тебя. Возможно, это просто фальшивка. Я не просил полновластия, но оно не развращает меня. Меня развращаешь только ты, длинными ногами, гибко обвивающимися вокруг меня, когда я проникаю в тебя; и ты перестаешь плакать, томно выгибаясь и прижимая ко мне свой напряженный член. Я ласкаю его, я ласкаю тебя всего, неистово, умножая кровь и боль, но я прибавляю и наслаждение, и в моих холодных руках чудовища ты кончаешь снова. И снова…

Я вышел из его комнаты и зажег сигарету. Нужно купить еще мартини, виски и ликеров. И, может быть, немного снотворного. Или седативного. Вирус распространяется не так быстро, как я думал, но под глазами Ла залегли черные круги. Я знаю, что нужно сделать, как помочь, как прекратить всё. Но не хочу. Не могу. Я дышу твоей кровью, отнимите это у меня, если осмелитесь. Но я пройду по пути горечи и садизма до конца.

— Нарушение правил, не так ли?

Клайд и я на одном балконе. Какая неожиданность. Жаль, что лететь отсюда до земли так низко. А то я бы его сбросил.

— Украл ключ, — я выдохнул пару струек дыма.

— Зачем же? Вежливо впорхнул в окно. Демон… остановись.

— Я и так стою. Покачиваюсь, — я вильнул в его сторону всем телом. Клайд вздрогнул.

— Ты собрался вконец угробить Ла Нуи. Он умрет до того, как ты уберешься восвояси.

— А тебе плохо спится из-за своего барашка? Считаешь его деньки? Нервно вышагиваешь из угла в угол? Плохой ты пастух, Клайд. Волк щелкает зубами у его нежного горлышка. Даже отгрыз пару лакомых кусков.

— Дрянь… — он сжал кулаки, но остался на месте. — Почему ты такая дрянь?

— Некачественная глина, светлейший, — я широко улыбался, повергнув его этим в легкий шок. — Серая, грязная, с вкраплениями шлака. Не всем же достается мрамор.

— Меня тошнит от тебя, — Клайд выбил из моей руки сигарету. — Сразимся?

— Ты будешь ранен и убежишь, позорно поджав хвост. Зачем тебе поражение? Мы оба знаем, кто сильнее. Давай лучше ты скажешь, почему не вступился за отца.

— Не лезь мне в душу. Это не твое дело.

— Очень даже мое. Я поспособствовал аресту Доменико. Благодаря моим свидетельствам он сгниет в тюрьме. Я приложил усилия к тому, чтоб полицейский чин его не спас. Никаких штрафов и исправительных работ. Тюрьма и только тюрьма. И лишение всех привилегий.

— Срок?

— До десяти лет.

— Дьявол…

— Угадал, — я продолжал улыбаться. Подошел к нему вплотную. Клайд сжал перила, костяшки на его пальцах побелели. — Это крест. Клеймо позора. На всей твоей семье. Ну же?

— Ты сделал это нарочно! Хотел меня унизить… Ты так сильно ненавидишь меня?

— Опять угадал. Говори, светлейший. Не заставляй меня повторять дважды.

— Пошел ты! — он развернулся молниеносно, целясь кулаком мне в лицо. Я уклонился, но, признаюсь, еле-еле. Реакция у него поразительная. Я обдумывал, что скажу потом Ла, и тянул с ответным ударом. Минуту мы стояли друг против друга, он тяжело дышал и грел мое болото своим злобным испепеляющим взглядом. Забавный паренек. Ни на что не похожий.

— Твой альтруизм меня растрогал. Закончим с этим?

— Предлагаю обмен, мразь.

— Ангел-торгаш? Это что-то новенькое.

— Заткнись! Предлагаю обмен… — он отдышался. — Я скажу. Отвечу, да. А взамен ты сделаешь что-то хорошее.

— «Что-то хорошее», — я передразнил. — Где вас только учат. Что-то хорошее… Перевести деньги на счет сиротского приюта? Заслужить Нобелевскую премию мира? Закупить партию велосипедов китайским рабочим? Сварить суп бездомным? Клайд, конкретизируй свой бред.

— Тьфу. Я говорю о Ла Нуи! Сделай для него…

— Что? Глубокий минет?

— Ты омерзителен, — он снова поднял кулаки, но быстро опустил. — Я не знаю что! Сделай исключение из своего гнусного правила и сотвори… чудо.

— Чудо, — я насмешливо подул на его лицо и превратил воздух в три язычка пламени. — Вот тебе чудо. А теперь говори точнее. Терпеть не могу ваши сопли и незнание собственных желаний.

— Проведи с ним ночь. Целую ночь, без остатка. Дай ему тепло, — заметно было, каким усилием он ломает себе хребет, чтоб произнести это. Перекосился весь. — Дай то, что он попросит. То, о чем промолчит, но о чем ясно скажут его глаза. Не оставляй его одного, когда… когда все закончится, — он споткнулся на слове, и в один момент я увидел, насколько он дик, беспомощен и глуп. Бесполый ангел, не ведающий чувственности, рожденный человеком, но не пробужденный Богом от спячки детства. Ты помнишь, кем был в небесах, но ты никем не стал на земле. И длинный ирокез — лишнее доказательство твоей неопределенности. Моего мальчика влечет к тебе инстинктивно, но что делать с ним — ты знаешь лишь понаслышке. Боишься. Зато знаю я. И делаю.