Фандом: Ориджиналы. Скромный студент кафедры искусства, он ищет во Флоренции съемную комнату, чтобы не жить в общаге. Американский агент разведывательного бюро, прибывший в Италию в тот же день по делам, приказывает подручному найти любое койко-место на ночь. Их столкновение в одном помещении кажется идиотским стечением обстоятельств, не более. Но чем дольше мальчишка будет находиться рядом со странным заокеанским гостем, тем сильнее его будут заражать сомнения о том, что вокруг закрутилась какая-то чертовщина.
Добавить в моё избранное
237 мин, 10 сек 10035
— И ты позволишь мне овладеть им, твоим драгоценным Ла? На всю ночь? — я давлю на его больной мозоль, не столько садизм, сколько острая необходимость удостовериться до конца. — Задрать его длинные ноги выше головы, связать, обездвижить, заткнуть рот, разорвать белую кожу ногтями, клыками, возможно, ножом. Я не знаю, в каком настроении вернусь к полуночи. Буду голоден. Или очень голоден. Ты меня слышишь?
Клайд не шелохнулся. Его губы обескровились и прошептали только:
— Не беспокойся. Твоя ненависть взаимна. И не старайся: я уже представил все лучше тебя. Сделаешь, что хочешь, но останешься с ним. По рукам?
Я протянул правую руку. Он слабо пожал ее и ушел с балкона.
— Стой. Мы обсудили лишь мою часть, — я вырос перед ним, преградив входную дверь. — Твоя очередь, Клайд. И я хочу знать сейчас.
— Доменико Манчини, которого ты сгноишь за решеткой — какой-то человек, живущий с моей матерью. У меня нет отца. Я не признаю его. Мне все равно, что с ним случится.
— Ты лжешь, Клайд, — голос стал необычайно мягким. Люблю, когда они лгут. И я медленно обволакиваю его взглядом своего брата. — Лжешь без запинки. Глаз не отводишь. И не краснеешь. Но при бартере мы договаривались о правде. Что вас поссорило?
— Он издевался надо мной. С раннего детства. Бил и заставлял слушаться приказов. Каждый день, без исключения. В праздник, в выходной и в день рождения. Я вставал по команде, ел по команде, учился, говорил, даже дышал — только по команде. Я ненавидел и боялся. Плакал, молчал и не знал, что бывает иначе. Мать болела и круглый год ездила по лечебным курортам. В Альпы, на озера, на побережье, в Швейцарию и Францию. Я же оставался здесь, с отцом. Я был его соломенным человечком. Из меня торчали булавки и иголки. Изредка капала кровь… Но откуда в соломе возьмется кровь, верно? Потом мать вернулась. Не знала, почему я такой молчаливый и нелюдимый. Почему у меня испуганные глаза с тихим помешательством. Почему я дрожу во сне, вскрикиваю и часто просыпаюсь. Я рос больным. Покорно ходил к детскому психологу и молчал. Ничего не помогало развязать тугой узел моей боли и страхов. Но однажды я вылечился. Мне было девять. С трудом, но я закончил начальную школу и перешел в среднюю. Я встретил там Ла Нуи. Мой темный затхлый мирок перевернулся. В первый же день занятий он подошел ко мне и предложил свою коробку с завтраком. Мы съели ее вместе на заднем дворе. Понятия не имею, что его привело ко мне, жалкому и забитому. Он же… сиял. Он всегда сиял. Даже сейчас сияет, испорченный тобой. Я никогда ничего ему не рассказывал. Он просто лечил меня собой. Он делал вещи, которые не делал и не делает больше никто. Он прикасался ко мне, постоянно. Брал за руки, обнимал за щеки. Глубоко заглядывал в мои глаза. Я перестал зажиматься. Выпрямился и поднял голову. Начал спорить. Отвечать и возражать. Мой отец попытался снова применить силу. И тогда это случилось, — Клайд глубоко вздохнул. — У Доменико есть шрам на затылке, скрытый волосами. Я схватил кухонный нож и бросился на него. Раскроил череп, шею… и оставил истекать кровью в столовой. Сбежал из дому. Болтался по улицам неделю. Или две, я уже не помню. Не ходил в школу. Но тайком ходил к Ла Нуи. Я по-прежнему ничего ему не рассказывал. Врачи, зашивавшие Доменико, тоже вряд ли кому-то проболтались об инциденте. Ла воспринимал меня целиком. Ему было все равно, что я натворил. Он ни о чем не спрашивал. Ему нравились мои метаморфозы. Понадобился примерно год на становление моей новой личности, имиджа, всего остального. В 11 лет я сделал свой первый ирокез и оделся, ну… вот так оделся. Показался ему не без стеснения. Но он обнял меня, по своему обыкновению, хихикнул, что я похож на грязного оборванца, и добавил, что если я не продолжу в том же духе, то очень об этом пожалею. Я осмелел, пробил уши, потом превратил дырки в небольшие тоннели, пробил брови, язык, губы… Я читал, как нужно, и делал все сам, и отголоски старой боли помогали мне ставить пирсинг правильно. Я обзавелся новыми друзьями, внешне они были похожи на меня, но мне было скучно пить с ними пиво и блевать по утрам. А с Ла я мог гулять по свалке, валяться в парке, пить, не пить, молчать, думать… и просто смотреть в небо. Тебе этого достаточно?
— Да. Я ошибался на твой счет, Клайд. Уговор будет выполнен.
Он кивнул, и я отошел от двери, позволив ему уйти. Набрал номер.
— Хэлл? Ты все еще не освободил себе окно для рейса в Италию? А серафим в лаборатории? Дай мне его, — я подождал немного, доставая новую сигарету. Оперся на телефонный столик, а потом и вовсе залез под него, удобно устроившись на полу. — Я нашел кое-что. Возьми ящик пробирок, Дэз, и пару рабочих рук. Мы приготовим антитело.
Клайд не шелохнулся. Его губы обескровились и прошептали только:
— Не беспокойся. Твоя ненависть взаимна. И не старайся: я уже представил все лучше тебя. Сделаешь, что хочешь, но останешься с ним. По рукам?
Я протянул правую руку. Он слабо пожал ее и ушел с балкона.
— Стой. Мы обсудили лишь мою часть, — я вырос перед ним, преградив входную дверь. — Твоя очередь, Клайд. И я хочу знать сейчас.
— Доменико Манчини, которого ты сгноишь за решеткой — какой-то человек, живущий с моей матерью. У меня нет отца. Я не признаю его. Мне все равно, что с ним случится.
— Ты лжешь, Клайд, — голос стал необычайно мягким. Люблю, когда они лгут. И я медленно обволакиваю его взглядом своего брата. — Лжешь без запинки. Глаз не отводишь. И не краснеешь. Но при бартере мы договаривались о правде. Что вас поссорило?
— Он издевался надо мной. С раннего детства. Бил и заставлял слушаться приказов. Каждый день, без исключения. В праздник, в выходной и в день рождения. Я вставал по команде, ел по команде, учился, говорил, даже дышал — только по команде. Я ненавидел и боялся. Плакал, молчал и не знал, что бывает иначе. Мать болела и круглый год ездила по лечебным курортам. В Альпы, на озера, на побережье, в Швейцарию и Францию. Я же оставался здесь, с отцом. Я был его соломенным человечком. Из меня торчали булавки и иголки. Изредка капала кровь… Но откуда в соломе возьмется кровь, верно? Потом мать вернулась. Не знала, почему я такой молчаливый и нелюдимый. Почему у меня испуганные глаза с тихим помешательством. Почему я дрожу во сне, вскрикиваю и часто просыпаюсь. Я рос больным. Покорно ходил к детскому психологу и молчал. Ничего не помогало развязать тугой узел моей боли и страхов. Но однажды я вылечился. Мне было девять. С трудом, но я закончил начальную школу и перешел в среднюю. Я встретил там Ла Нуи. Мой темный затхлый мирок перевернулся. В первый же день занятий он подошел ко мне и предложил свою коробку с завтраком. Мы съели ее вместе на заднем дворе. Понятия не имею, что его привело ко мне, жалкому и забитому. Он же… сиял. Он всегда сиял. Даже сейчас сияет, испорченный тобой. Я никогда ничего ему не рассказывал. Он просто лечил меня собой. Он делал вещи, которые не делал и не делает больше никто. Он прикасался ко мне, постоянно. Брал за руки, обнимал за щеки. Глубоко заглядывал в мои глаза. Я перестал зажиматься. Выпрямился и поднял голову. Начал спорить. Отвечать и возражать. Мой отец попытался снова применить силу. И тогда это случилось, — Клайд глубоко вздохнул. — У Доменико есть шрам на затылке, скрытый волосами. Я схватил кухонный нож и бросился на него. Раскроил череп, шею… и оставил истекать кровью в столовой. Сбежал из дому. Болтался по улицам неделю. Или две, я уже не помню. Не ходил в школу. Но тайком ходил к Ла Нуи. Я по-прежнему ничего ему не рассказывал. Врачи, зашивавшие Доменико, тоже вряд ли кому-то проболтались об инциденте. Ла воспринимал меня целиком. Ему было все равно, что я натворил. Он ни о чем не спрашивал. Ему нравились мои метаморфозы. Понадобился примерно год на становление моей новой личности, имиджа, всего остального. В 11 лет я сделал свой первый ирокез и оделся, ну… вот так оделся. Показался ему не без стеснения. Но он обнял меня, по своему обыкновению, хихикнул, что я похож на грязного оборванца, и добавил, что если я не продолжу в том же духе, то очень об этом пожалею. Я осмелел, пробил уши, потом превратил дырки в небольшие тоннели, пробил брови, язык, губы… Я читал, как нужно, и делал все сам, и отголоски старой боли помогали мне ставить пирсинг правильно. Я обзавелся новыми друзьями, внешне они были похожи на меня, но мне было скучно пить с ними пиво и блевать по утрам. А с Ла я мог гулять по свалке, валяться в парке, пить, не пить, молчать, думать… и просто смотреть в небо. Тебе этого достаточно?
— Да. Я ошибался на твой счет, Клайд. Уговор будет выполнен.
Он кивнул, и я отошел от двери, позволив ему уйти. Набрал номер.
— Хэлл? Ты все еще не освободил себе окно для рейса в Италию? А серафим в лаборатории? Дай мне его, — я подождал немного, доставая новую сигарету. Оперся на телефонный столик, а потом и вовсе залез под него, удобно устроившись на полу. — Я нашел кое-что. Возьми ящик пробирок, Дэз, и пару рабочих рук. Мы приготовим антитело.
Capitolo quindicesimo. Схватка
Утром я должен был встать и пойти на учебу. Понедельник, важный семинар, неоконченный рисунок… Я застонал в подушку, не справляясь с нестерпимой головной болью.
Страница 36 из 64
