Духота густела день ото дня, и казалось, что никаких сил терпеть уже не осталось. С середины весны не упало ни единой капли дождя.
Добавить в моё избранное
14 мин, 8 сек 6828
Но человек не понимает этого. Он стонет, пока Янош затаскивает его внутрь избушки, сдергивает перепачканную одежду, обтирает куском старой ветоши, намоченной в теплой воде, поит подогретой настойкой из перебродивших ягод, укутывает в старое одеяло и укладывает на постель, единственную в комнатушке.
А потом человек начинает бредить от горячки.
Янош сидит рядом, смотрит на бессильно свесившуюся с края постели руку со смуглой, загорелой кожей, и думает, почему он просто не закрыл перед этим черноволосым парнем дверь? Почему не оставил умирать под дождем? Какое ему до него дело?
Ливень бьет и бьет по крыше, а тело на кровати трясется все сильнее.
Янош кладет ладонь на подрагивающее плечо. Ему самому любое тепло в радость и трудно понять, что такое лихорадка. Но парню явно плохо, и становится все хуже. Если все оставить, как есть, до утра он не дотянет.
Охотник хмурится, поднимается и подбрасывает в очаг пару поленьев. Нет, ну впрямь, какого черта?! Пусть сдохнет, ему-то что? Но почему-то оглядывается и думает, а какие у него глаза, такие же черные, как слипшиеся от пота пряди волос?
Если парень умрет, он этого не узнает.
Янош тяжело вздыхает и тянет с плеч холщовую рубаху.
Смешно, наверное, решить разделить лихоманку на двоих, только чтобы посмотреть потом в глаза и узнать, какого они цвета?
Но он уже решил, и решений своих не меняет. Брат как-то говорил: если птица в поднебесье решит перестать лететь, она упадет и расшибется. Сделал шаг, значит, иди.
Янош кидает одежду на старенький косоногий табурет и ныряет голышом под одеяло…
В первый миг раскаленная горячкой человеческая кожа обжигает даже его. Но охотник медленно и глубоко вдыхает и приникает всем телом к телу рядом. Он сует руку черноволосому под голову и тянет к себе на плечо, заставляя перекатиться и вытянуться вдоль.
Вот так, да… Янош закрывает глаза и зовет огонь по имени. Нет пламени, с которым бы он не мог договориться.
Кароль знает, что скоро умрет. Просто выгорит изнутри и осыплется тонким прахом. И страха уже нет, только безнадежность. Спасения не будет.
И он уже готов смириться, когда вдруг чувствует, как его тянут куда-то в сторону, и понимает: рядом кого-то есть…
Чьи-то руки обнимают его, сначала мягко, потом все крепче, чьи-то пальцы перебирают волосы, чьи-то губы касаются виска. А потом жесткие ладони начинают оглаживать его, Кароля, кожу, скользят по шее, плечам, груди, бокам, и огонь внутри вдруг на мгновение замирает, а потом вспыхивает ярче и льнет к этим рукам, будь они благословенны!
Он не знает, сколько длится эта странная ласка-игра чужих ладоней и лихорадки внутри, но жар вдруг начинает переливаться не болью, а разноцветными искрами, и течет, сначала неторопливо, а потом все набирая силу, от головы, рук, ног, в живот… нет… ниже… И вот уже Кароль не чувствует ничего, кроме дрожи, собственных ослабевших пальцев, цепляющихся за чьи-то плечи, хриплого дыхания, своего и чужого… кроме отвердевшей, поднявшейся в чужих жестких ладонях плоти… кроме огня в ней, разгоревшегося снова до острой, почти невыносимой, но сладкой боли… и кричит, выгибаясь от мучительного наслаждения — выплеснувшегося наконец наружу пламени, оставляющего его полуобморочным… живым… и счастливым…
Когда Кароль открывает глаза, за деревянными стенами все еще льет, в комнатке пусто и сумеречно, очаг почти прогорел.
Он прислушивается к себе, но болезни больше нет, лихоманка ушла, как не было. И даже слабость не столь уж сильна. Странно, но и голода почти нет, зато есть странная пустота внутри. И она шепотом переговаривается с пустотой охотничьего домика.
И почему-то Каролю кажется, что он остался вообще один во всем мире.
В этой избушке.
В этом лесу.
На этой земле.
Он осторожно сдвигает одеяло и видит на краю постели сложенные вещи, сухие и чистые. Чужие, должно быть, хозяина жилья, огня и лежанки, они велики ему, но ничего другого нет. А Каролю отчего-то обязательно надо подняться. Подняться, одеться и выйти, да, выйти обратно под дождь, чтобы найти… Кого? Да того, кто спас ему жизнь, черт возьми! Не может быть, чтобы все это было только сном!
Не может быть, чтобы он остался совсем один…
Янош уже подходит к домику с большой вязанкой дров, когда нос ловит среди ночной тьмы и потоков воды запах черноволосого. Его запах? Не в доме? Снаружи?
Он толкает дверь, точно — лежанка пуста, одежды нет, и парня тоже нет…
Янош готов застонать… Идиот! В лесу промозглая темень, до рассвета еще далеко, а мальчишка слаб, куда его понесло?!
Вязанка с грохотом падает на пол, охотник бросает огню пару поленьев и выскальзывает наружу.
Кароль стоит, прижавшись спиной к какому-то дереву, и дрожит, кляня себя последними словами… Он думал, что хозяин где-то рядом.
А потом человек начинает бредить от горячки.
Янош сидит рядом, смотрит на бессильно свесившуюся с края постели руку со смуглой, загорелой кожей, и думает, почему он просто не закрыл перед этим черноволосым парнем дверь? Почему не оставил умирать под дождем? Какое ему до него дело?
Ливень бьет и бьет по крыше, а тело на кровати трясется все сильнее.
Янош кладет ладонь на подрагивающее плечо. Ему самому любое тепло в радость и трудно понять, что такое лихорадка. Но парню явно плохо, и становится все хуже. Если все оставить, как есть, до утра он не дотянет.
Охотник хмурится, поднимается и подбрасывает в очаг пару поленьев. Нет, ну впрямь, какого черта?! Пусть сдохнет, ему-то что? Но почему-то оглядывается и думает, а какие у него глаза, такие же черные, как слипшиеся от пота пряди волос?
Если парень умрет, он этого не узнает.
Янош тяжело вздыхает и тянет с плеч холщовую рубаху.
Смешно, наверное, решить разделить лихоманку на двоих, только чтобы посмотреть потом в глаза и узнать, какого они цвета?
Но он уже решил, и решений своих не меняет. Брат как-то говорил: если птица в поднебесье решит перестать лететь, она упадет и расшибется. Сделал шаг, значит, иди.
Янош кидает одежду на старенький косоногий табурет и ныряет голышом под одеяло…
В первый миг раскаленная горячкой человеческая кожа обжигает даже его. Но охотник медленно и глубоко вдыхает и приникает всем телом к телу рядом. Он сует руку черноволосому под голову и тянет к себе на плечо, заставляя перекатиться и вытянуться вдоль.
Вот так, да… Янош закрывает глаза и зовет огонь по имени. Нет пламени, с которым бы он не мог договориться.
Кароль знает, что скоро умрет. Просто выгорит изнутри и осыплется тонким прахом. И страха уже нет, только безнадежность. Спасения не будет.
И он уже готов смириться, когда вдруг чувствует, как его тянут куда-то в сторону, и понимает: рядом кого-то есть…
Чьи-то руки обнимают его, сначала мягко, потом все крепче, чьи-то пальцы перебирают волосы, чьи-то губы касаются виска. А потом жесткие ладони начинают оглаживать его, Кароля, кожу, скользят по шее, плечам, груди, бокам, и огонь внутри вдруг на мгновение замирает, а потом вспыхивает ярче и льнет к этим рукам, будь они благословенны!
Он не знает, сколько длится эта странная ласка-игра чужих ладоней и лихорадки внутри, но жар вдруг начинает переливаться не болью, а разноцветными искрами, и течет, сначала неторопливо, а потом все набирая силу, от головы, рук, ног, в живот… нет… ниже… И вот уже Кароль не чувствует ничего, кроме дрожи, собственных ослабевших пальцев, цепляющихся за чьи-то плечи, хриплого дыхания, своего и чужого… кроме отвердевшей, поднявшейся в чужих жестких ладонях плоти… кроме огня в ней, разгоревшегося снова до острой, почти невыносимой, но сладкой боли… и кричит, выгибаясь от мучительного наслаждения — выплеснувшегося наконец наружу пламени, оставляющего его полуобморочным… живым… и счастливым…
Когда Кароль открывает глаза, за деревянными стенами все еще льет, в комнатке пусто и сумеречно, очаг почти прогорел.
Он прислушивается к себе, но болезни больше нет, лихоманка ушла, как не было. И даже слабость не столь уж сильна. Странно, но и голода почти нет, зато есть странная пустота внутри. И она шепотом переговаривается с пустотой охотничьего домика.
И почему-то Каролю кажется, что он остался вообще один во всем мире.
В этой избушке.
В этом лесу.
На этой земле.
Он осторожно сдвигает одеяло и видит на краю постели сложенные вещи, сухие и чистые. Чужие, должно быть, хозяина жилья, огня и лежанки, они велики ему, но ничего другого нет. А Каролю отчего-то обязательно надо подняться. Подняться, одеться и выйти, да, выйти обратно под дождь, чтобы найти… Кого? Да того, кто спас ему жизнь, черт возьми! Не может быть, чтобы все это было только сном!
Не может быть, чтобы он остался совсем один…
Янош уже подходит к домику с большой вязанкой дров, когда нос ловит среди ночной тьмы и потоков воды запах черноволосого. Его запах? Не в доме? Снаружи?
Он толкает дверь, точно — лежанка пуста, одежды нет, и парня тоже нет…
Янош готов застонать… Идиот! В лесу промозглая темень, до рассвета еще далеко, а мальчишка слаб, куда его понесло?!
Вязанка с грохотом падает на пол, охотник бросает огню пару поленьев и выскальзывает наружу.
Кароль стоит, прижавшись спиной к какому-то дереву, и дрожит, кляня себя последними словами… Он думал, что хозяин где-то рядом.
Страница 3 из 4
