Фандом: Overwatch. Выходя из дома, стоит быть готовым к тому, что вернуться может и не получиться. Или получиться, но не туда. Или туда, но не там? Да что здесь вообще происходит?!
Добавить в моё избранное
225 мин, 36 сек 20730
Он спит, но он дышит, он в синяках и порезах.
Он жив.
Не чувствуется, но жив, боги, жив.
Ханзо шагает к кровати, оттолкнув с пути и Гейба, и появившегося откуда-то из-под потолка Джека, опирается на ее край, не решаясь прикоснуться даже к беззащитно выделяющимся под кожей венам запястья.
Джесси жив — и Ханзо мучительно стыдно за все свои дурацкие мысли о его родителях. Он оборачивается, чтобы извиниться, чтобы сказать Джеку спасибо, хотя его благодарность не выразишь никакими словами, но в палате никого нет.
Значит, потом. Все потом — и за это им тоже спасибо.
— Джесси, — тихо зовет он.
Тот не отвечает, конечно, и не чувствуется, но он рядом, Ханзо видит его, теперь бы еще услышать, чтобы поверить до конца. Он наклоняется и принюхивается, прикрывает глаза, различив за резкой вонью дезинфектора и лекарств запах нагретого солнцем поля, запах Джесси — и едва заметные ягодные нотки. Малина, клубника, виноград. Дети? Возможно. Врач говорил, что запах изменится, если кто-то из детей — бета. Вопрос только в том, не кажется ли это Ханзо.
Не кажется ли ему вообще все? Вдруг он уснул и все, что было потом и происходит сейчас, ему приснилось?
На левой щеке Джесси четкий отпечаток чужой ладони, на правой — два длинных пореза, от уголка глаза вниз ко рту. Над его верхней губой лежит кислородная трубка — ему будет плохо, когда он проснется.
Страшно и больно — и Ханзо не уверен, что имеет право находиться рядом. В конце концов, ничего этого с Джесси не случилось бы, если бы не он.
Но уходить сейчас глупо. Если он не нужен, Джесси скажет ему об этом сам. Или говорить не понадобится.
Ханзо все же садится на постель, на самый край, осторожно берет ладонь Джесси в свою и гладит островки мозолей под пальцами, подушечки. Переворачивает ее и долго смотрит на синяки, пытаясь вспомнить, были ли они и на оторванной руке, — не получается. Ханзо в принципе помнит только, какой неживой и твердой она была, как будто принадлежала статуе, а не живому человеку, пусть и когда-то.
Эта, в руках, теплая и мягкая, а если чуть сжать запястье, то можно почувствовать пульс. Ханзо не решается, потому что все еще боится поверить.
А потом… Это ощущается так, словно где-то очень далеко едва слышно заиграла музыка. Тихо-тихо, настолько, что ничего и не разобрать, как ни прислушивайся, но она все равно есть.
И она начинает приближаться. Медленно-медленно, пока улавливается лишь мелодия, но не отдельные ноты, но вскоре Ханзо начинает различать и их.
Страх, мутный, непонятный, огромный, такой, что от него некуда деться. Всепоглощающий ужас, темнота, бесконечная, как космос, и нет звуков, нет людей, никого вокруг нет и больше никогда не будет.
Джесси часто снилось что-то такое, обычно после каких-нибудь неприятностей. Ханзо успевал разбудить его раньше, чем все становилось плохо и к отсутствию людей присоединялись тени, от которых Джесси убегал и падал с кровати.
Ханзо пытается и сейчас. Передвигается поближе к Джесси, наклоняется к нему, шепчет:
— Все хорошо, просыпайся, это сон, слышишь?
Джесси вжимается в постель, распахивает совершенно бессмысленные, мутные глаза, смотрит Ханзо в лицо, но, похоже, совсем его не видит. Вообще ничего не видит, кроме того, что ему снилось, иначе почему он убегает, как может? Поднимает руки, пробует оттолкнуть Ханзо от себя, но упереться получается одной правой рукой, потому что левой большей частью нет, а Джесси этого не понимает.
— Нет, — хрипло выдыхает он. — Нет. Не надо.
— Все хорошо, Джесси, — зовет его Ханзо. — Тебе больше никто не причинит тебе вреда. Все хорошо, это был только сон.
Врать вот так — плохо, но…
— Нет! — Джесси с силой зажмуривается и отворачивается, утыкается лицом Ханзо в ладонь, стонет и вдруг замирает, тяжело и жадно задышав.
Ему все еще страшно, он все еще не тут, но он успокаивается — медленно… Да какая разница.
Ханзо замирает с ним вместе, ждет, осторожно перебирая его волосы, жмурится от наслаждения, от одного того, что он снова может слышать Джесси. И даже то, что тому плохо, почему-то не делает жизнь Ханзо хуже.
Они справятся, и у них будет все хорошо.
— Ханзо?
— Да. Я здесь. Здесь.
Джесси тянется обнять его и не сразу понимает, что с левой рукой у него что-то не то. Отстраняется, таращится на нее растерянно, потом на Ханзо, и его глаза снова наполняются ужасом.
Наверное, он хочет спросить, как так получилось, и Ханзо судорожно пытается придумать что-нибудь правдоподобное, чтобы не вываливать вот так историю про акулу. Тем более что Ханзо и не знает деталей, а было бы неплохо узнать.
Но Джесси спрашивает другое:
— А… закорючки?
— С ними все хорошо.
В этом Ханзо тоже не уверен, но Гейб не стал бы врать.
Он жив.
Не чувствуется, но жив, боги, жив.
Ханзо шагает к кровати, оттолкнув с пути и Гейба, и появившегося откуда-то из-под потолка Джека, опирается на ее край, не решаясь прикоснуться даже к беззащитно выделяющимся под кожей венам запястья.
Джесси жив — и Ханзо мучительно стыдно за все свои дурацкие мысли о его родителях. Он оборачивается, чтобы извиниться, чтобы сказать Джеку спасибо, хотя его благодарность не выразишь никакими словами, но в палате никого нет.
Значит, потом. Все потом — и за это им тоже спасибо.
— Джесси, — тихо зовет он.
Тот не отвечает, конечно, и не чувствуется, но он рядом, Ханзо видит его, теперь бы еще услышать, чтобы поверить до конца. Он наклоняется и принюхивается, прикрывает глаза, различив за резкой вонью дезинфектора и лекарств запах нагретого солнцем поля, запах Джесси — и едва заметные ягодные нотки. Малина, клубника, виноград. Дети? Возможно. Врач говорил, что запах изменится, если кто-то из детей — бета. Вопрос только в том, не кажется ли это Ханзо.
Не кажется ли ему вообще все? Вдруг он уснул и все, что было потом и происходит сейчас, ему приснилось?
На левой щеке Джесси четкий отпечаток чужой ладони, на правой — два длинных пореза, от уголка глаза вниз ко рту. Над его верхней губой лежит кислородная трубка — ему будет плохо, когда он проснется.
Страшно и больно — и Ханзо не уверен, что имеет право находиться рядом. В конце концов, ничего этого с Джесси не случилось бы, если бы не он.
Но уходить сейчас глупо. Если он не нужен, Джесси скажет ему об этом сам. Или говорить не понадобится.
Ханзо все же садится на постель, на самый край, осторожно берет ладонь Джесси в свою и гладит островки мозолей под пальцами, подушечки. Переворачивает ее и долго смотрит на синяки, пытаясь вспомнить, были ли они и на оторванной руке, — не получается. Ханзо в принципе помнит только, какой неживой и твердой она была, как будто принадлежала статуе, а не живому человеку, пусть и когда-то.
Эта, в руках, теплая и мягкая, а если чуть сжать запястье, то можно почувствовать пульс. Ханзо не решается, потому что все еще боится поверить.
А потом… Это ощущается так, словно где-то очень далеко едва слышно заиграла музыка. Тихо-тихо, настолько, что ничего и не разобрать, как ни прислушивайся, но она все равно есть.
И она начинает приближаться. Медленно-медленно, пока улавливается лишь мелодия, но не отдельные ноты, но вскоре Ханзо начинает различать и их.
Страх, мутный, непонятный, огромный, такой, что от него некуда деться. Всепоглощающий ужас, темнота, бесконечная, как космос, и нет звуков, нет людей, никого вокруг нет и больше никогда не будет.
Джесси часто снилось что-то такое, обычно после каких-нибудь неприятностей. Ханзо успевал разбудить его раньше, чем все становилось плохо и к отсутствию людей присоединялись тени, от которых Джесси убегал и падал с кровати.
Ханзо пытается и сейчас. Передвигается поближе к Джесси, наклоняется к нему, шепчет:
— Все хорошо, просыпайся, это сон, слышишь?
Джесси вжимается в постель, распахивает совершенно бессмысленные, мутные глаза, смотрит Ханзо в лицо, но, похоже, совсем его не видит. Вообще ничего не видит, кроме того, что ему снилось, иначе почему он убегает, как может? Поднимает руки, пробует оттолкнуть Ханзо от себя, но упереться получается одной правой рукой, потому что левой большей частью нет, а Джесси этого не понимает.
— Нет, — хрипло выдыхает он. — Нет. Не надо.
— Все хорошо, Джесси, — зовет его Ханзо. — Тебе больше никто не причинит тебе вреда. Все хорошо, это был только сон.
Врать вот так — плохо, но…
— Нет! — Джесси с силой зажмуривается и отворачивается, утыкается лицом Ханзо в ладонь, стонет и вдруг замирает, тяжело и жадно задышав.
Ему все еще страшно, он все еще не тут, но он успокаивается — медленно… Да какая разница.
Ханзо замирает с ним вместе, ждет, осторожно перебирая его волосы, жмурится от наслаждения, от одного того, что он снова может слышать Джесси. И даже то, что тому плохо, почему-то не делает жизнь Ханзо хуже.
Они справятся, и у них будет все хорошо.
— Ханзо?
— Да. Я здесь. Здесь.
Джесси тянется обнять его и не сразу понимает, что с левой рукой у него что-то не то. Отстраняется, таращится на нее растерянно, потом на Ханзо, и его глаза снова наполняются ужасом.
Наверное, он хочет спросить, как так получилось, и Ханзо судорожно пытается придумать что-нибудь правдоподобное, чтобы не вываливать вот так историю про акулу. Тем более что Ханзо и не знает деталей, а было бы неплохо узнать.
Но Джесси спрашивает другое:
— А… закорючки?
— С ними все хорошо.
В этом Ханзо тоже не уверен, но Гейб не стал бы врать.
Страница 49 из 61
