Фандом: Ориджиналы. Это история без неожиданных драматических сюжетных поворотов; без напряженного конфликта; без… Проще, наверно, сказать, что в ней есть. В ней есть поход по магазинам, две подруги, много разговоров, немного воспоминаний. И еще есть сказка, которую приходится сочинять прямо на ходу.
Добавить в моё избранное
11 мин, 24 сек 3307
— Не сомневаюсь, что ты бы выкрутилась, — рассмеялась я, невольно представив эту картину: я эдакой развесистой геранью нависаю над ноутбуком, из дивана корни торчат, и озадаченная Ирка, пытающаяся понять, что ей теперь с этим делать. Внезапное и необъяснимое превращение человека в растение. Почти Кафка, между прочим. И из этого можно сделать смешной рассказик… так, стоп. У нас тут сказка. Должна быть. А до сих пор нет. — Ладно, давай тогда слово для сказки.
— Чернильница, — торжественно объявила Ирка.
— Ох, ты даешь! Куда мне ее воткнуть-то? И между прочим, чернильница когда-то уже была, а мы договорились без повторов.
— Была, признаю, но еще в институте. А мы договорились без повторов за последние пять лет. Всё честно.
— Тогда ладно, — пока мы обсуждали временные рамки я, конечно, успела обдумать, что делать с чернильницей, так что тянуть дальше было незачем. — Жил-был мальчик, и звали его, допустим, Клаус, — нет, ну а как еще могли звать этого мальчика, когда тут по красной бородатой туше на каждом углу выставлено? — И был у Клауса дедушка, а у дедушки свой кабинет, в котором он работал. И на столе в том кабинете стояла чернильница необычайной красоты и прозрачности, которую сам дедушка никогда при Клаусе не трогал и ему не велел. Чернила в ней были непростые…
Ирка не очень вслушивалась в ее щебет. Рассказывает — вот и отлично. Вместо этого она смотрела. Смотрела, как вокруг них расходится волнами теплый рыжий свет. Вот есть такие люди, которые могут сочинять про себя или сразу записывать на бумагу и все равно будут светиться. А этой почему-то непременно надо вслух. Ну, разве что вариант с записанными и изданными историями мог бы сработать, но это же еще надо будет убедить Катю, что ей самой это надо. И вот тогда-то будет отлично. Просто красота будет! Но пока что приходится работать с тем, что есть.
Проходящие мимо люди, конечно, не слушали сказку, которую рассказывала Катя, да и кто будет внимательно вслушиваться в треп девушки, идущей навстречу в толпе. Зато они ненадолго погружались в оранжевый свет и выходили из него измененными. Ничего серьезного, конечно, просто кто-то сегодня вспомнит школьные годы и сядет заново приручать давно заброшенную гитару, кто-то внезапно напишет первое в жизни стихотворение, кто-то потащит детей на улицу лепить снеговика, а кто-то просто побудет в хорошем настроении дольше, чем обычно. Инфицирование вдохновением, так это называла Ирка. Ее собственное изобретение, защищенный диплом и тема кандидатской.
«Надо будет еще музыкантов сюда собрать в каникулы, — думала она. — таких… вдохновенных, как Вадик и его команда, например. Или даже прямо их и позвать. Спектр свечения другой, можно будет результаты измерять. И людям польза. А если еще и Катьку в это же время вытащить… И между прочим, Юля уже давно не рисовала с натуры. Сидит, вдохновения ждет. Хотя надо ей не вдохновения, а хорошего пинка. А вот если вывести их всех сюда одновременно и провести тремя разными маршрутами… придется в нескольких телах идти, но чего не сделаешь ради науки. Катя, конечно, ломаться будет, что ей неохота выходить, но все равно ведь пойдет. Как же удачно я тогда на нее наткнулась!»
Так мы когда-то и подружились. Приехали отдыхать в летний лагерь — и оказались мало того, что в одном отряде и в одной палате, так еще и только вдвоем. Всех поселили по четверо, а нас было двое. Красота, свобода! Свободу мы, правда, оценили не сразу, сперва ходили, завидовали всем остальным, думали, их много, у них весело. Потом поняли, что вдвоем гораздо удобнее секретничать, сплетничать и вообще болтать. Просто чтобы это понять, надо было сначала подружиться, чтобы было, о чем секретничать и сплетничать. Это мы быстро организовали.
Но честно говоря, вряд ли наша дружба продержалась бы дольше одной лагерной смены, если бы не сказки. Ирка была рекордсменкой по ночному бодрствованию. Как бы я ни старалась ее переплюнуть, ничего не получалось, все равно засыпала раньше. А когда я позавидовала ей вслух, она насупилась и сказала:
— Нашла чему завидовать! Думаешь, интересно вот так вот по ночам сидеть, когда все спят? Дома хоть можно… это… книжку почитать. А тут даже свет не включить, вожатым сразу видно. Вот ты дрыхнешь, а я сижу скучаю.
— Хочешь, я тебе сказку на ночь расскажу? — да, так я ей тогда и предложила. Сама не знаю, почему.
— А смысл в сказке на ночь? — не поняла Ирка.
— Ну, считается, что от них лучше засыпают. А если ты от нее не заснешь, то тебе хотя бы будет, о чем подумать.
— А давай, действительно, — оживилась она.
Ирка, конечно, не заснула от моей сказки, да я этого особенно и не ожидала. Зато сказала:
— Слушай, круто ведь! А еще одну — можешь?
— Да запросто!
Практика показала, что я соврала. То есть, не совсем соврала: конечно, я могла бы рассказать и две сказки подряд. И даже три. Но тогда я слишком сильно хотела спать.
— Чернильница, — торжественно объявила Ирка.
— Ох, ты даешь! Куда мне ее воткнуть-то? И между прочим, чернильница когда-то уже была, а мы договорились без повторов.
— Была, признаю, но еще в институте. А мы договорились без повторов за последние пять лет. Всё честно.
— Тогда ладно, — пока мы обсуждали временные рамки я, конечно, успела обдумать, что делать с чернильницей, так что тянуть дальше было незачем. — Жил-был мальчик, и звали его, допустим, Клаус, — нет, ну а как еще могли звать этого мальчика, когда тут по красной бородатой туше на каждом углу выставлено? — И был у Клауса дедушка, а у дедушки свой кабинет, в котором он работал. И на столе в том кабинете стояла чернильница необычайной красоты и прозрачности, которую сам дедушка никогда при Клаусе не трогал и ему не велел. Чернила в ней были непростые…
Ирка не очень вслушивалась в ее щебет. Рассказывает — вот и отлично. Вместо этого она смотрела. Смотрела, как вокруг них расходится волнами теплый рыжий свет. Вот есть такие люди, которые могут сочинять про себя или сразу записывать на бумагу и все равно будут светиться. А этой почему-то непременно надо вслух. Ну, разве что вариант с записанными и изданными историями мог бы сработать, но это же еще надо будет убедить Катю, что ей самой это надо. И вот тогда-то будет отлично. Просто красота будет! Но пока что приходится работать с тем, что есть.
Проходящие мимо люди, конечно, не слушали сказку, которую рассказывала Катя, да и кто будет внимательно вслушиваться в треп девушки, идущей навстречу в толпе. Зато они ненадолго погружались в оранжевый свет и выходили из него измененными. Ничего серьезного, конечно, просто кто-то сегодня вспомнит школьные годы и сядет заново приручать давно заброшенную гитару, кто-то внезапно напишет первое в жизни стихотворение, кто-то потащит детей на улицу лепить снеговика, а кто-то просто побудет в хорошем настроении дольше, чем обычно. Инфицирование вдохновением, так это называла Ирка. Ее собственное изобретение, защищенный диплом и тема кандидатской.
«Надо будет еще музыкантов сюда собрать в каникулы, — думала она. — таких… вдохновенных, как Вадик и его команда, например. Или даже прямо их и позвать. Спектр свечения другой, можно будет результаты измерять. И людям польза. А если еще и Катьку в это же время вытащить… И между прочим, Юля уже давно не рисовала с натуры. Сидит, вдохновения ждет. Хотя надо ей не вдохновения, а хорошего пинка. А вот если вывести их всех сюда одновременно и провести тремя разными маршрутами… придется в нескольких телах идти, но чего не сделаешь ради науки. Катя, конечно, ломаться будет, что ей неохота выходить, но все равно ведь пойдет. Как же удачно я тогда на нее наткнулась!»
Так мы когда-то и подружились. Приехали отдыхать в летний лагерь — и оказались мало того, что в одном отряде и в одной палате, так еще и только вдвоем. Всех поселили по четверо, а нас было двое. Красота, свобода! Свободу мы, правда, оценили не сразу, сперва ходили, завидовали всем остальным, думали, их много, у них весело. Потом поняли, что вдвоем гораздо удобнее секретничать, сплетничать и вообще болтать. Просто чтобы это понять, надо было сначала подружиться, чтобы было, о чем секретничать и сплетничать. Это мы быстро организовали.
Но честно говоря, вряд ли наша дружба продержалась бы дольше одной лагерной смены, если бы не сказки. Ирка была рекордсменкой по ночному бодрствованию. Как бы я ни старалась ее переплюнуть, ничего не получалось, все равно засыпала раньше. А когда я позавидовала ей вслух, она насупилась и сказала:
— Нашла чему завидовать! Думаешь, интересно вот так вот по ночам сидеть, когда все спят? Дома хоть можно… это… книжку почитать. А тут даже свет не включить, вожатым сразу видно. Вот ты дрыхнешь, а я сижу скучаю.
— Хочешь, я тебе сказку на ночь расскажу? — да, так я ей тогда и предложила. Сама не знаю, почему.
— А смысл в сказке на ночь? — не поняла Ирка.
— Ну, считается, что от них лучше засыпают. А если ты от нее не заснешь, то тебе хотя бы будет, о чем подумать.
— А давай, действительно, — оживилась она.
Ирка, конечно, не заснула от моей сказки, да я этого особенно и не ожидала. Зато сказала:
— Слушай, круто ведь! А еще одну — можешь?
— Да запросто!
Практика показала, что я соврала. То есть, не совсем соврала: конечно, я могла бы рассказать и две сказки подряд. И даже три. Но тогда я слишком сильно хотела спать.
Страница 2 из 3
