Фандом: Гарри Поттер. Луна Лавгуд боится грозы, домовики — свободы… Но чего боится Люциус Малфой?
Добавить в моё избранное
37 мин, 43 сек 12644
«Чистокровная, — пробилась в сознание Люциуса неожиданная мысль, — несмотря на всё, она же чистокровная. И даже не предательница крови»…
— А почему у вас нет домовиков? — этот вопрос едва коснулся его слуха.
Мысленно Люциус в этот момент был очень далеко. Нехотя, словно прерывая глубокий сон, он пришёл в себя. Домовики… Итак, Лавгуд в очередной раз умудрилась надавить ему на больное место. Если бы не приступы ярости Лорда! Если бы не его любовь к магическим казням… Блэки рубили головы домовикам вовсе не из-за своей патологической любви к холодному оружию, — хотя и из-за неё тоже, — а из практических соображений. Смерть домовика от магии накладывала на дом хозяина специфическое проклятие: Освобождения. Видимо, это была какая-то старинная магия, направленная на выживание вида. Слишком эффективная, надо заметить. Что толку, что Малфой-Менор — уважаемое старинное поместье, если теперь для домовых эльфов это место ужаса — не из-за смерти сородичей, а из-за моментально появлявшейся на домовиках одежды? Люциус задумался. Почему-то у него не было ни малейшего желания рассказывать Луне, как именно он лишился своих эльфов.
— Они ушли, и я не смог набрать новых, — лаконично ответил он, едва заметно поджав губы, словно отказываясь продолжать эту тему
— Но… вы же умеете договариваться? — беспечно спросила Луна, чертя носком туфли узоры на каменной плите.
— Да, — просто сказал Люциус, слегка пожав плечами: глупо что-то из себя строить, придаваться неуместной скромности, отрицая очевидное. Тем более перед этой Лавгуд, не имеющей представления о светских условностях. Она поймёт его слова буквально. Он положил локти на спинку стула и добавил, задумчиво подперев кулаком подбородок: — Но с людьми. К сожалению, домовики слишком сильно от них отличаются. Боюсь, не подействует… В этом проблема убеждения: оно никогда не действует на всех.
Люциус сам не заметил, как начал размышлять вслух. Наверное, этому способствовал тихий, шелестящий голос Луны. Отвечать ей было всё равно что разговаривать с собой, слушая вопросы таких же бесплотных, шелестящих, как крылья феи, мыслей. В какой-то степени это было даже приятно.
— А чего боятся домовики в вашем доме?
— Они станут свободными, — безразлично пожал плечами Люциус. — Что, ради Мерлина, ещё может напугать эльфа?
— Ну, тогда они не сильно отличаются от людей, — чуть громче отозвалась Луна.
— Что? — голос Люциуса прозвучал резко и раздражённо. Ход его мысли оборвался внезапно, словно скачущая галопом лошадь, которая вдруг подворачивает ногу, заставляя всадника пошатнуться в седле. Малфой не мог — или не хотел? — понять то, что она только что сказала.
— Я говорю, что люди тоже часто этого боятся. Свободы, — пояснила Луна и улыбнулась.
Лучистой и радостной улыбкой, которая моментально — уже в который раз — разозлила Люциуса. Как можно так улыбаться? Словно… словно всё это — темница, кошмарная погода, озёрная сырость, пробирающая до костей, — только весёлая игра, которую можно закончить, когда захочешь. Словно эта сумасшедшая не понимает, насколько серьёзно её положение. А Луна всё улыбалась, заставляя его вздрогнуть, словно очнувшись ото сна, и вновь услышать то, о чём Малфой, казалось, почти забыл: раскаты грома где-то далеко наверху. Кромешную грозу. Сумасшедший ночной бал природы. В душу вновь заползла тревога. А вместе с ней Люциус снова стал собой. Истинным Малфоем. Пожирателем Смерти. И когда он ответил Луне, его голос вновь был холодным и властным:
— В таком случае, вам должно даже понравиться. Империо!
Если бы Нотт или Эйвери узнали, для чего (кроме политических комбинаций в Министерстве, разумеется) Малфой использует Империо, они подняли его на смех. И сказали, наверное, что Люциус стареет. Возможно, они были бы правы. Ещё лет десять назад естественным способом переждать грозу в присутствии симпатичной пленницы для него был бы секс. И без разницы, что она не в его вкусе. Это всего лишь вопрос досуга. Убеждение. Очаровывание. Внушение. Если не выйдет — насилие. Физическое, но никогда не ментальное. Конечно, под Империо человек исполнит любое желание хозяина, не будет ни синяков, ни крови. Огромный соблазн, вот только платить за подобную «аккуратность» придется собственным сумасшествием: мало кто способен настолько сохранить власть над собой, чтобы помнить об иллюзорности абсолютно идеальной близости, более совершенной, чем любая фантазия. Люциус умел не врать себе, но на такое испытание согласился бы разве что под угрозой смерти. Всё же Слизерин учит осмотрительности и умению не испытывать судьбу понапрасну.
Итак, Люциус всегда умел не врать себе. Но десять лет спустя дошёл в этом умении до той стадии, когда смог признаться себе, что ему действительно необходимо. Поэтому его команда Луне — приготовить чай, принести его в библиотеку, а затем читать вслух — не казалась Малфою ни смешной, ни детской.
— А почему у вас нет домовиков? — этот вопрос едва коснулся его слуха.
Мысленно Люциус в этот момент был очень далеко. Нехотя, словно прерывая глубокий сон, он пришёл в себя. Домовики… Итак, Лавгуд в очередной раз умудрилась надавить ему на больное место. Если бы не приступы ярости Лорда! Если бы не его любовь к магическим казням… Блэки рубили головы домовикам вовсе не из-за своей патологической любви к холодному оружию, — хотя и из-за неё тоже, — а из практических соображений. Смерть домовика от магии накладывала на дом хозяина специфическое проклятие: Освобождения. Видимо, это была какая-то старинная магия, направленная на выживание вида. Слишком эффективная, надо заметить. Что толку, что Малфой-Менор — уважаемое старинное поместье, если теперь для домовых эльфов это место ужаса — не из-за смерти сородичей, а из-за моментально появлявшейся на домовиках одежды? Люциус задумался. Почему-то у него не было ни малейшего желания рассказывать Луне, как именно он лишился своих эльфов.
— Они ушли, и я не смог набрать новых, — лаконично ответил он, едва заметно поджав губы, словно отказываясь продолжать эту тему
— Но… вы же умеете договариваться? — беспечно спросила Луна, чертя носком туфли узоры на каменной плите.
— Да, — просто сказал Люциус, слегка пожав плечами: глупо что-то из себя строить, придаваться неуместной скромности, отрицая очевидное. Тем более перед этой Лавгуд, не имеющей представления о светских условностях. Она поймёт его слова буквально. Он положил локти на спинку стула и добавил, задумчиво подперев кулаком подбородок: — Но с людьми. К сожалению, домовики слишком сильно от них отличаются. Боюсь, не подействует… В этом проблема убеждения: оно никогда не действует на всех.
Люциус сам не заметил, как начал размышлять вслух. Наверное, этому способствовал тихий, шелестящий голос Луны. Отвечать ей было всё равно что разговаривать с собой, слушая вопросы таких же бесплотных, шелестящих, как крылья феи, мыслей. В какой-то степени это было даже приятно.
— А чего боятся домовики в вашем доме?
— Они станут свободными, — безразлично пожал плечами Люциус. — Что, ради Мерлина, ещё может напугать эльфа?
— Ну, тогда они не сильно отличаются от людей, — чуть громче отозвалась Луна.
— Что? — голос Люциуса прозвучал резко и раздражённо. Ход его мысли оборвался внезапно, словно скачущая галопом лошадь, которая вдруг подворачивает ногу, заставляя всадника пошатнуться в седле. Малфой не мог — или не хотел? — понять то, что она только что сказала.
— Я говорю, что люди тоже часто этого боятся. Свободы, — пояснила Луна и улыбнулась.
Лучистой и радостной улыбкой, которая моментально — уже в который раз — разозлила Люциуса. Как можно так улыбаться? Словно… словно всё это — темница, кошмарная погода, озёрная сырость, пробирающая до костей, — только весёлая игра, которую можно закончить, когда захочешь. Словно эта сумасшедшая не понимает, насколько серьёзно её положение. А Луна всё улыбалась, заставляя его вздрогнуть, словно очнувшись ото сна, и вновь услышать то, о чём Малфой, казалось, почти забыл: раскаты грома где-то далеко наверху. Кромешную грозу. Сумасшедший ночной бал природы. В душу вновь заползла тревога. А вместе с ней Люциус снова стал собой. Истинным Малфоем. Пожирателем Смерти. И когда он ответил Луне, его голос вновь был холодным и властным:
— В таком случае, вам должно даже понравиться. Империо!
Если бы Нотт или Эйвери узнали, для чего (кроме политических комбинаций в Министерстве, разумеется) Малфой использует Империо, они подняли его на смех. И сказали, наверное, что Люциус стареет. Возможно, они были бы правы. Ещё лет десять назад естественным способом переждать грозу в присутствии симпатичной пленницы для него был бы секс. И без разницы, что она не в его вкусе. Это всего лишь вопрос досуга. Убеждение. Очаровывание. Внушение. Если не выйдет — насилие. Физическое, но никогда не ментальное. Конечно, под Империо человек исполнит любое желание хозяина, не будет ни синяков, ни крови. Огромный соблазн, вот только платить за подобную «аккуратность» придется собственным сумасшествием: мало кто способен настолько сохранить власть над собой, чтобы помнить об иллюзорности абсолютно идеальной близости, более совершенной, чем любая фантазия. Люциус умел не врать себе, но на такое испытание согласился бы разве что под угрозой смерти. Всё же Слизерин учит осмотрительности и умению не испытывать судьбу понапрасну.
Итак, Люциус всегда умел не врать себе. Но десять лет спустя дошёл в этом умении до той стадии, когда смог признаться себе, что ему действительно необходимо. Поэтому его команда Луне — приготовить чай, принести его в библиотеку, а затем читать вслух — не казалась Малфою ни смешной, ни детской.
Страница 7 из 11
