Операция

Черта с два! — Он бросил карты на стол и, с грохотом отодвинув стул, рывком поднялся; бледная его неказистая физиономия озарилась непоколебимой решимостью немедленно перейти от слов к делу, хотя, чего в этой решимости было больше — искреннего желания помочь больному, или намерения в очередной раз досадить так называемым добропорядочным гражданам, Эштон сказать затруднялся. — Ну, что вы так на меня уставились, док? Пойдемте, черт побери! Будете ставить ему катетер… а заодно показывать нам, как нужно делать уколы, организовывать примочки и производить всякие прочие лекарские телодвижения… И будь я проклят, если кто-нибудь в ближайшее время посмеет-таки сбросить«Ужасную Четверку» со счетов и без зазрения совести списать нас всех в утиль! Верно, парни? — Метко сплюнув в жирное пятно на немытой тарелке, он с раздражением оглянулся через плечо на своих дружков. — Ну, что я сказал не так?

— Ничего, — мягко ответил Бушрут. Он поднял голову — и его выразительные глаза блеснули из-под шапки густых, диковинного лилового цвета волос темным азартным огнем. Квага, дергая плечом, молча кивнул — и согласно растянул на лице ухмылку во все свои тридцать два лошадиных зуба: такую невероятно широкую, что, казалось, ещё немного, совсем чуть-чуть — и уголки его рта попросту сомкнутся у него на затылке.

Удивительно! Но Эштон понял, что ему все-таки удалось нащупать в них какую-то чувствительную струнку, как следует их, всех троих, встряхнуть, пронять и задеть… Это было не совсем то, что он рассчитывал услышать, но, сказал он себе, уж лучше — так, чем совсем никак. Стоило ли ему очень уж по этому поводу ликовать, он не знал, но ясно было одно: сен-канарским банкирам, полицейским и прочим добропорядочным гражданам расслабляться в обозримом будущем, увы, вряд ли придется, — но зато за пациента он теперь может быть почти что спокоен…

… По Фаренгейту. По Цельсию — около 40 градусов.

… … По Цельсию — 37,8.

Примечания:

Гиперемия кожи — покраснение кожных покровов.

Грануляции (грануляционная ткань)  — молодая соединительная ткань, образующаяся в процессе заживления ран и очагов воспалений и впоследствии служащая для образования рубца.

Перкуссия — метод обследования пациентов, заключающийся в выстукивании участков тела и анализе возникающих при этом звуковых явлений. Притупление (укорочение) легочного звука может свидетельствовать об уплотнении и уменьшении воздушности легочной ткани (при долевой пневмонии в том числе).

Миокардит — воспаление сердечной мышцы.

Вместо эпилога

Начало декабря выдалось бесснежным.

Выйдя из клиники, доктор Эштон привычным ходом направился на стоянку. «Форд фокус» тоскливо мерз в углу паркинга, затерянный, будто в густом лесу, за стройными рядами цилиндрических колонн-подпор, которые какой-то гений малярного дела выкрасил в немыслимый, отвратительный кирпично-оранжевый цвет. Подходя к машине, Эштон достал из кармана брелок и небрежно нажал на кнопку отключения сигнализации… но ничего не произошло.«Форд» никак не приветствовал появление владельца, не подал в ответ никакой реакции — не пискнул, не щелкнул, вообще не издал ни звука… Слегка недоумевая, Эштон подошел ближе — и внезапно понял, что в машине, на переднем пассажирском месте кто-то сидит.

Кто-то очень большой. Крупногабаритный.

Эштон обмер. Ну что опять за чертовщина? Почему с ним вечно что-то случается?! И что ему теперь делать — звонить в полицию? Спасателям? 911? Он осторожно подошел ближе…

Тишина. Сидящий в машине не пошевелился.

А может, там — труп?! Дрожащей рукой Эштон рванул на себя переднюю дверцу… Она — ну, конечно! — оказалась не заперта. И…

На переднем сиденье восседал огромный, как диван, пухлый плюшевый медведь светлого бежевого цвета. Он смотрел прямо перед собой черными пластмассовыми глазами и очень радостно, очень довольно, даже самодовольно улыбался. Он был упакован в полиэтилен, и на его круглом ухе висела глянцевитая бирка из магазина детских товаров. Эштон перевел дух. Что за…

— Удивлены, док?

Эштон резко обернулся. Этот хрипловатый голос он узнал бы из тысячи…  Ага. Потому что он, этот негромкий, внятный, слегка насмешливый голос в последнее время частенько преследовал Эштона в долгих и навязчивых кошмарных снах.

Антиплащ вышел из-за ближайшей колонны — и остановился неподалеку, прислонившись плечом к столбу и скрестив руки на груди; его желтая замшевая куртка была слегка распахнута, светлые волосы растрепанными прядями спадали на лоб, а мордаха была такая же сияющая, улыбающаяся и самодовольная, как и у толстого плюшевого медведя… как будто он только что сделал кому-то неописуемо замечательную пакость — и сейчас испытывал невероятный душевный подъем по этому поводу.

— А, — хрипло сказал Эштон. — Это вы…  Ну, как ваши дела? Вижу, что довольно неплохо. Поправились?

— О, да. Я вполне себе жив-здоров.