Манипулятор

— и быстро вышел, не оборачиваясь, хотя внутри все надрывалось: придурок, зачем ты это сделал, зачем?!

Мерфи, конечно, вечером не пришел. А Беллами, конечно, проворочавшись без сна, утром пошел к Рейвен с Эхо и отпахал весь день, демонтируя какие-то панели на нижнем уровне, устал, как мул, но не стал ничего говорить Эхо, к которой зашел перед отбоем, да так и остался. Она, как и Мерфи, чувствовала, что ему было нужно, а потому расслабиться и заснуть у него все же получилось, но в зал он на следующее утро опоздал. Потому что ходил кругами вокруг каюты Мерфи.

А на следующий день все стало совсем плохо. Работа была легкая — его очередь дежурить в гидропонном, где, как назло, все шло тихо и спокойно всю смену, большую часть которой он провел сидя за мониторами, пялясь в диаграммы и на стрелки приборов, не видя их. Свободного времени оказалось больше, чем ему было нужно, и мысли потекли туда, куда он вовсе не хотел. Пытаться не думать о случившемся значило думать об этом с утроенной силой, поэтому он быстро сдался, и до прихода Монти занимался изощренным самобичеванием: вспоминал все то, что было между ним и Джоном с самого начала, когда они только приземлились, и до этой его тупой выходки.

Вспомнил, что он изначально только и занимался тем, что использовал Джона, предавал, разок убил, еще два раза пытался довершить неудавшийся первый, презирал, отталкивал и снова использовал. Как и почему Джон не возненавидел его на всю жизнь, для Беллами осталось загадкой. Понятным был только тот разговор в челноке, когда Джон впервые стал действительно чужим и холодным, так что даже тогдашний тупой и слепой упертый осел Беллами Блейк это заметил и понял, что что-то тут не так. Правда, это ощущение быстро сменилось привычной злостью и презрением… Ну а как еще он мог тогда отнестись к человеку, который его запихивал в петлю, а потом лишил их всех шанса на выживание, ради спасения своей шкуры?

А Джон ведь тогда снова попал к трикру, чего Беллами, идиот, ему страстно желал. И чуть не умер, но про мины трикру от него не услышали и подрывались как миленькие. А они вообще тогда об этом не подумали, даже потом, когда от Рейвен узнали, что Мерфи снова был у землян во время того боя.

Беллами вспомнил ощущение его тела под руками и обреченный взгляд, когда они снова встретились у челнока, вспомнил, как Джон почти не защищался, словно признавал право Беллами его убить прямо тут, не за повешение, нет, — за порох, Рейвен и пропавших или погибших Кларк и остальных.

И тут же — то же тело, теплое, податливое, льнущее к нему в постели, и взгляд — затуманенный от желания, жадный, любящий.

Джон простил ему все гораздо быстрее, чем Беллами — ему самому. Он только раз позволил себе завести разговор-объяснение, высказал все и… простил. Точнее, сперва простил, потом высказал. Потому что не стал бы объясняться с тем, кого считал бы врагом, кого презирал бы. Джон ему всегда все прощал. И всегда шел за ним, куда бы ни надо было идти. В леса, к землянам в лапы, в пропасть, разрывая руки ремнями, на верную смерть в Башне Полиса. И спасал ему, придурку, жизнь. Не один раз.

Потому что любил уже тогда, а он, придурок, не понимал и не ценил.

И вот вроде и оценил, и понял, и сам любит, и всегда любил, уже трудно вспомнить, когда это стало очевидным, но все равно ж придурок… Снова все испортил.

Желание постучать головой о стол Беллами подавил. Потому что пульт управления. Мало ли, что тут можно настучать.

К ужину он пришел с твердым намерением пасть на колени. Можно прямо в столовой, не подгадывая момент, пока они останутся вдвоем. Но Джон уже сидел за столом, а падать на колени за его спиной или под стол было глупо. Поэтому Беллами с каменным лицом прошел на свое место и молча съел все, что предложила Эмори, дежурившая по столовой. Только дожевав до конца и поднявшись, он осознал, что все как-то странно на него смотрят. Все, кроме Джона — тот смотрел на Эмори и улыбался. Какую-то секунду Беллами был готов броситься на него, чтобы не смел так сиять, когда у них все поломалось.

— Что? — спросил он вслух, с трудом отведя взгляд от этой улыбки. — У меня вторая голова выросла?

— Может, хоть спасибо скажешь? — явно на что-то намекая, ответила Харпер, а Эхо со значением помахала в воздухе ложкой, в которой было нечто… нечто вроде того сладкого воздушного пюре с кислинкой, которое он смолотил с постной рожей, даже не распробовав толком.

— Эмори старалась, между прочим, — голос Харпер звучал почти угрожающе.

А вот теперь Джон перевел на него взгляд, и лучше бы он этого не делал, потому что так он на Беллами не смотрел с того самого разговора в челноке.

— Спасибо, это было вкусно, — выдавил тот, заставив себя отвести глаза и посмотреть на смущенную и, кажется, и правда расстроенную Эмори. — Прости, я задумался немного.

— Главное, что понравилось, — кивнула она, явно успокаиваясь.