Фандом: Люди Икс. Многие трудности в жизни Чарльза Ксавьера — жертвы, на которые пошли они с Эриком, чтобы быть вместе, постоянное напряжение от того, что им приходится скрывать свои чувства, отношения между Чарльзом и церковью, в которой он был священником, его отдаление от сестры — выходят на первый план в 1967 году. Потому что в этом году мир для Чарльза — больше не вариант.
Добавить в моё избранное
132 мин, 27 сек 11170
Ему пришлось выйти из игры незадолго до этого. — Но дай человеку шанс отыграться хоть немного, а?
В моменты, подобные этому, когда дневные обходы были утомительными, но не слишком тяжелыми, когда солдаты на страже не ожидали опасности, когда сквернословие вокруг него было беззлобным и дружеским, Чарльзу почти нравилось в армии.
Только теперь он осознал, что глубоко внутри всегда задавался вопросом, сможет ли он справиться с чем-то вроде этого. Он знал, что по многим меркам вел очень закрытую жизнь — не такую закрытую, как часто предполагал Эрик, но точно далекую от пороков. Ему всегда было интересно, как бы он справился с более жестокой стороной жизни, не будь он защищен от нее своим богатством или церковью.
Это, возможно, был не самый худший военный долг, возложенный на кого-либо. Но это без сомнения было намного жестче и требовало больше усилий, чем все, что он знал прежде. Чарльз понял, что чувствует почти восторг от того, что может выдержать это.
— Я играю, — сказал Тони, зажигая еще одну сигарету. — Чья очередь сдавать?
— Моя, — Чарльз срезал колоду. — Джокеры дикие.
Когда они вернулись ночью в лагерь, Чарльз лежал в своей койке и пытался молиться, но это было трудно. Хотя он, в конце концов, привык не обращать внимания на полупубличную мастурбацию, которая происходила каждый вечер, но прямо сейчас казалось, что весь их отряд занимается этим одновременно. Вздохи, стоны… эти звуки напоминали ему об Эрике…
Чарльз схватил блокнот и ручку. Если он думает об Эрике, то может написать ему. Но было так сложно заставить себя думать о чем-то кроме секса, когда сам воздух, казалось, пахнет им.
Хотя он мог бы…
Его глаза расширились, когда мысль обрела форму. Многие солдаты писали такие письма и получали их в ответ от оставшихся дома девушек. Чарльз никогда не думал об этом. Конечно, Эрик оказался мастером сказать все несколькими словами — своим упоминанием их первой ночи он заставил Чарльза весь день провести в лихорадочных мечтах.
Но, может быть, стоило попробовать. В конце концов, если он должен честно говорить о своих мыслях, то секс — это то, о чем он сейчас думал.
Так что Чарльз начал писать.
«Я хочу, чтобы ты прочитал это письмо, когда будешь один в нашей комнате, желательно ночью перед тем, как ляжешь спать. Прямо сейчас я представляю тебя там, растянувшегося поперек матраса в своих шортах. Больше на тебе ничего нет.»
Потому что в моем воображении я там вместе с тобой«.»
Хорошо, для начала сойдет. Чарльз с трудом сглотнул и позволил своим мыслям сделать несколько поворотов.
«Если бы я был там, я бы прополз по кровати, пока не накрыл тебя полностью своим телом. Я бы поцеловал тебя — сначала нежно, потом сильнее, пока бы ты не приоткрыл губы. Как же я скучаю по твоему языку у меня во рту, Эрик. Твоим рукам на моем теле. Я бы медленно стянул вниз твои шорты, чтобы ты мог лежать подо мной полностью обнаженным.»
Затем я бы проложил путь вдоль твоего тела, целуя каждый миллиметр, пока мое лицо не скрылось бы между твоих ног. Я бы взял твой…
Чарльз остановился. Вообще-то, он никогда не говорил об этом. Какое слово использовать? За последние несколько месяцев со своим отрядом он услышал непристойностей больше, чем за всю предыдущую жизнь. Но то слово, которое они в основном использовали — «хрен» — звучало совсем неправильно. Хрен звучал как что-то маленькое. Это точно не то слово, которое подходит для Эрика.
«… твой член в рот и сосал бы его долго и глубоко, пока не услышал бы твои стоны. Возможно, ты бы стал умолять меня дать тебе кончить, но я бы не позволил этого так быстро. Ты бы извивался подо мной. Я могу представить, как ты двигаешься.»
Когда бы ты начал дышать быстро, и был бы почти вне себя от возбуждения, я бы ввел в тебя пальцы, чтобы подготовить. Я был бы таким возбужденным тогда… я возбужден сейчас, когда пишу это, так возбужден, что это причиняет боль. И затем, когда ни один из нас не мог бы ждать больше ни одной секунды…
Он разрывался между потребностью кончить и желанием истерически рассмеяться. Боже мой, посмотрите на него, взрослого мужчину, который впервые за всю свою жизнь пишет это слово, в неверии уставившись на то, как буквы т-р-а-х-н-у-л обретают форму под его ручкой.
«… я бы трахнул тебя. Я бы начал так медленно, Эрик, так медленно, что ты бы сказал, что это похоже на жжение. Но ты бы двигал бедрами, лаская меня, пока я не начал бы двигаться быстрее. Я бы обхватил рукой твой член, и вскоре мы бы оба вскрикивали. Я бы почувствовал, как ты кончаешь в мою ладонь. Я бы кончил внутри тебя, а затем мы бы сжали друг друга в объятиях.»
Ох, Эрик, я скучаю по тебе, по всему тебе — не только по твоему телу, но и по нему тоже, не только по сексу, но определенно по нему! Я никогда до этого не писал непристойных писем. В бараке темно, но я уверен, что мое лицо пылает.
В моменты, подобные этому, когда дневные обходы были утомительными, но не слишком тяжелыми, когда солдаты на страже не ожидали опасности, когда сквернословие вокруг него было беззлобным и дружеским, Чарльзу почти нравилось в армии.
Только теперь он осознал, что глубоко внутри всегда задавался вопросом, сможет ли он справиться с чем-то вроде этого. Он знал, что по многим меркам вел очень закрытую жизнь — не такую закрытую, как часто предполагал Эрик, но точно далекую от пороков. Ему всегда было интересно, как бы он справился с более жестокой стороной жизни, не будь он защищен от нее своим богатством или церковью.
Это, возможно, был не самый худший военный долг, возложенный на кого-либо. Но это без сомнения было намного жестче и требовало больше усилий, чем все, что он знал прежде. Чарльз понял, что чувствует почти восторг от того, что может выдержать это.
— Я играю, — сказал Тони, зажигая еще одну сигарету. — Чья очередь сдавать?
— Моя, — Чарльз срезал колоду. — Джокеры дикие.
Когда они вернулись ночью в лагерь, Чарльз лежал в своей койке и пытался молиться, но это было трудно. Хотя он, в конце концов, привык не обращать внимания на полупубличную мастурбацию, которая происходила каждый вечер, но прямо сейчас казалось, что весь их отряд занимается этим одновременно. Вздохи, стоны… эти звуки напоминали ему об Эрике…
Чарльз схватил блокнот и ручку. Если он думает об Эрике, то может написать ему. Но было так сложно заставить себя думать о чем-то кроме секса, когда сам воздух, казалось, пахнет им.
Хотя он мог бы…
Его глаза расширились, когда мысль обрела форму. Многие солдаты писали такие письма и получали их в ответ от оставшихся дома девушек. Чарльз никогда не думал об этом. Конечно, Эрик оказался мастером сказать все несколькими словами — своим упоминанием их первой ночи он заставил Чарльза весь день провести в лихорадочных мечтах.
Но, может быть, стоило попробовать. В конце концов, если он должен честно говорить о своих мыслях, то секс — это то, о чем он сейчас думал.
Так что Чарльз начал писать.
«Я хочу, чтобы ты прочитал это письмо, когда будешь один в нашей комнате, желательно ночью перед тем, как ляжешь спать. Прямо сейчас я представляю тебя там, растянувшегося поперек матраса в своих шортах. Больше на тебе ничего нет.»
Потому что в моем воображении я там вместе с тобой«.»
Хорошо, для начала сойдет. Чарльз с трудом сглотнул и позволил своим мыслям сделать несколько поворотов.
«Если бы я был там, я бы прополз по кровати, пока не накрыл тебя полностью своим телом. Я бы поцеловал тебя — сначала нежно, потом сильнее, пока бы ты не приоткрыл губы. Как же я скучаю по твоему языку у меня во рту, Эрик. Твоим рукам на моем теле. Я бы медленно стянул вниз твои шорты, чтобы ты мог лежать подо мной полностью обнаженным.»
Затем я бы проложил путь вдоль твоего тела, целуя каждый миллиметр, пока мое лицо не скрылось бы между твоих ног. Я бы взял твой…
Чарльз остановился. Вообще-то, он никогда не говорил об этом. Какое слово использовать? За последние несколько месяцев со своим отрядом он услышал непристойностей больше, чем за всю предыдущую жизнь. Но то слово, которое они в основном использовали — «хрен» — звучало совсем неправильно. Хрен звучал как что-то маленькое. Это точно не то слово, которое подходит для Эрика.
«… твой член в рот и сосал бы его долго и глубоко, пока не услышал бы твои стоны. Возможно, ты бы стал умолять меня дать тебе кончить, но я бы не позволил этого так быстро. Ты бы извивался подо мной. Я могу представить, как ты двигаешься.»
Когда бы ты начал дышать быстро, и был бы почти вне себя от возбуждения, я бы ввел в тебя пальцы, чтобы подготовить. Я был бы таким возбужденным тогда… я возбужден сейчас, когда пишу это, так возбужден, что это причиняет боль. И затем, когда ни один из нас не мог бы ждать больше ни одной секунды…
Он разрывался между потребностью кончить и желанием истерически рассмеяться. Боже мой, посмотрите на него, взрослого мужчину, который впервые за всю свою жизнь пишет это слово, в неверии уставившись на то, как буквы т-р-а-х-н-у-л обретают форму под его ручкой.
«… я бы трахнул тебя. Я бы начал так медленно, Эрик, так медленно, что ты бы сказал, что это похоже на жжение. Но ты бы двигал бедрами, лаская меня, пока я не начал бы двигаться быстрее. Я бы обхватил рукой твой член, и вскоре мы бы оба вскрикивали. Я бы почувствовал, как ты кончаешь в мою ладонь. Я бы кончил внутри тебя, а затем мы бы сжали друг друга в объятиях.»
Ох, Эрик, я скучаю по тебе, по всему тебе — не только по твоему телу, но и по нему тоже, не только по сексу, но определенно по нему! Я никогда до этого не писал непристойных писем. В бараке темно, но я уверен, что мое лицо пылает.
Страница 18 из 36
