Фандом: Люди Икс. Я — настоящий монстр. Так я отвечаю на вопрос «Кто ты?». И люди мне верят. Особенно, если после этой фразы улыбнуться. Да-да. Эрик Леншерр — обладатель самой пугающей улыбки на свете.
Добавить в моё избранное
30 мин, 55 сек 15865
Каждый раз, когда Чарльз смотрел на него, мышцы его груди замирали и отказывались продолжать делать вдох или выдох до того момента, пока Чарльз не отводил взгляд.
Если бы Чарльз выстрелил сейчас, то вынес бы ему мозги. Но Чарльз опустил руку.
— Нет, я не могу. Прости. Я не могу стрелять в упор, ты же мой друг.
Друг. Странное слово. Чарльз считает его своим другом? Тогда у него своеобразный выбор друзей. Эрик не считал себя тем человеком, к дружбе с которым кто-либо мог бы стремиться. Они с Чарльзом были знакомы всего несколько дней, но он уже называл его другом.
— Помнишь, кое-кто пытался поднять подводную лодку? — Чарльз вернул ему пистолет, брезгливо удерживая его двумя пальцами.
— Но это другое. Мне нужно разозлиться, чтобы поднять подводную лодку.
— Одной злости мало.
«Да, Чарльз, ты прав. Одной злости мало. Но кроме нее есть еще ярость, гнев, ненависть, отчаяние и боль. Ты не представляешь, на что я способен, когда ощущаю все это одновременно. Если бы не злость, я бы так и не сдвинул ту несчастную монету. Я бы никогда не узнал, кто я такой. Злость была моим спутником большую часть жизни. Она оберегала меня, делала меня сильнее, была со мной в те моменты, когда больше никого не было рядом. За эти годы она выела мою душу. А теперь ты говоришь мне, что этого мало».
— До сих пор мне ее хватало.
— Из-за нее ты чуть не погиб.
«Благодаря ей я выжил».
— Идем. Сделаем кое-что более сложное.
Когда Чарльз проник в его сознание — впервые попросив разрешения и предупредив — это не было так мучительно больно, как тогда на яхте Шоу. Просто Эрик вдруг понял, что он не один в своей голове. Но вот когда Чарльз воскресил воспоминание, забытая боль с такой силой стиснула ребра, что Эрик чуть не взвыл. И в то же время, он чувствовал не только тоску и боль утраты. Он чувствовал… любовь. Светлую радость, которая всегда сопровождала его в далеком детстве, когда они всей семьей зажигали свечи на праздник Хануки. Надежду. Защищенность.
Умиротворение.
Воспоминание закончилось, и Эрик снова увидел лицо Чарльза рядом. По его щекам катились слезы, и он быстро смахнул их пальцами. Эрик моргнул, и что-то мокрое скатилось по его щеке. Он не помнил, когда последний раз плакал. Да и плакал ли вообще когда-нибудь?
— Что ты сейчас со мной сделал?
— Я добрался до светлого уголка твоей памяти. Это прекрасное воспоминание, спасибо.
За что Чарльз благодарил его? За то, что он позволил ему проникнуть в его мысли? Почему-то казалось, что эта благодарность касалась чего-то большего. Того, чего Чарльз очень хотел, и наконец получил. У Эрика в голове творился полный беспорядок. Хотя нет, его мысли были вполне отчетливыми. Беспорядок творился с его эмоциями. Чувства — более сложная материя, гораздо сложнее поддающаяся контролю, чем мысли. Эрик давно научился контролировать свои мысли, но вот эмоции были для него неизвестной материей. Он настолько привык за все прошедшие годы ощущать небольшой спектр эмоций, на одном конце которого был гнев, на другом — сосредоточенность. Но с того дня, когда в его жизни появился Чарльз Ксавьер, Эрик слишком часто ловил себя на мысли, что не может понять, что чувствует в данный момент. Он знал, что только что Чарльз сделал для него что-то очень важное. Настолько важное, что полностью осознать это Эрик сможет только гораздо позже. Он знал, что должен поблагодарить Чарльза. Но слова застревали в горле колючим комком, заставляя голос звучать хрипло:
— Не знал, что они еще остались.
— В тебе их гораздо больше, чем ты думаешь. Не только боль и гнев, но и доброта, я чувствую.
Чарльз улыбался, его слегка покрасневшие от слез глаза излучали доброту, подтверждая его слова. И что-то треснуло у Эрика в груди. Надломилось, как корка льда, больно царапая внутренности острыми краями. Что-то неизведанное или просто давно позабытое, большое и теплое шевельнулось под этой ровной холодной поверхностью. И Эрик боялся пошевельнуться, чтобы не спугнуть, не поранить, не напугать. Чарльз продолжал что-то говорить, а он просто следил за движением его губ, за едва заметными морщинками в уголках глаз, слушал его успокаивающий голос, и тепло внутри становилось сильнее, разрасталось, прогоняя тысячелетний холод, о котором до этого момента Эрик даже не подозревал. Он вздрогнул, когда хлопок по спине выдернул его из этих ощущений. Кажется, Чарльз просил его что-то сделать. Что? Эрику понадобилось несколько секунд и одна огромная попытка, чтобы вспомнить. Он развернулся и взглянул на далекую громаду антенны. Тепло внутри него продолжало разрастаться, к этому моменту уже достигнув кончиков пальцев. Сердце мягкими толчками разгоняло его по телу, отчего Эрик чувствовал себя невероятно, отчаянно живым. И сильным. Таким безгранично сильным, каким он не чувствовал себя еще ни разу в жизни.
Если бы Чарльз выстрелил сейчас, то вынес бы ему мозги. Но Чарльз опустил руку.
— Нет, я не могу. Прости. Я не могу стрелять в упор, ты же мой друг.
Друг. Странное слово. Чарльз считает его своим другом? Тогда у него своеобразный выбор друзей. Эрик не считал себя тем человеком, к дружбе с которым кто-либо мог бы стремиться. Они с Чарльзом были знакомы всего несколько дней, но он уже называл его другом.
— Помнишь, кое-кто пытался поднять подводную лодку? — Чарльз вернул ему пистолет, брезгливо удерживая его двумя пальцами.
— Но это другое. Мне нужно разозлиться, чтобы поднять подводную лодку.
— Одной злости мало.
«Да, Чарльз, ты прав. Одной злости мало. Но кроме нее есть еще ярость, гнев, ненависть, отчаяние и боль. Ты не представляешь, на что я способен, когда ощущаю все это одновременно. Если бы не злость, я бы так и не сдвинул ту несчастную монету. Я бы никогда не узнал, кто я такой. Злость была моим спутником большую часть жизни. Она оберегала меня, делала меня сильнее, была со мной в те моменты, когда больше никого не было рядом. За эти годы она выела мою душу. А теперь ты говоришь мне, что этого мало».
— До сих пор мне ее хватало.
— Из-за нее ты чуть не погиб.
«Благодаря ей я выжил».
— Идем. Сделаем кое-что более сложное.
Когда Чарльз проник в его сознание — впервые попросив разрешения и предупредив — это не было так мучительно больно, как тогда на яхте Шоу. Просто Эрик вдруг понял, что он не один в своей голове. Но вот когда Чарльз воскресил воспоминание, забытая боль с такой силой стиснула ребра, что Эрик чуть не взвыл. И в то же время, он чувствовал не только тоску и боль утраты. Он чувствовал… любовь. Светлую радость, которая всегда сопровождала его в далеком детстве, когда они всей семьей зажигали свечи на праздник Хануки. Надежду. Защищенность.
Умиротворение.
Воспоминание закончилось, и Эрик снова увидел лицо Чарльза рядом. По его щекам катились слезы, и он быстро смахнул их пальцами. Эрик моргнул, и что-то мокрое скатилось по его щеке. Он не помнил, когда последний раз плакал. Да и плакал ли вообще когда-нибудь?
— Что ты сейчас со мной сделал?
— Я добрался до светлого уголка твоей памяти. Это прекрасное воспоминание, спасибо.
За что Чарльз благодарил его? За то, что он позволил ему проникнуть в его мысли? Почему-то казалось, что эта благодарность касалась чего-то большего. Того, чего Чарльз очень хотел, и наконец получил. У Эрика в голове творился полный беспорядок. Хотя нет, его мысли были вполне отчетливыми. Беспорядок творился с его эмоциями. Чувства — более сложная материя, гораздо сложнее поддающаяся контролю, чем мысли. Эрик давно научился контролировать свои мысли, но вот эмоции были для него неизвестной материей. Он настолько привык за все прошедшие годы ощущать небольшой спектр эмоций, на одном конце которого был гнев, на другом — сосредоточенность. Но с того дня, когда в его жизни появился Чарльз Ксавьер, Эрик слишком часто ловил себя на мысли, что не может понять, что чувствует в данный момент. Он знал, что только что Чарльз сделал для него что-то очень важное. Настолько важное, что полностью осознать это Эрик сможет только гораздо позже. Он знал, что должен поблагодарить Чарльза. Но слова застревали в горле колючим комком, заставляя голос звучать хрипло:
— Не знал, что они еще остались.
— В тебе их гораздо больше, чем ты думаешь. Не только боль и гнев, но и доброта, я чувствую.
Чарльз улыбался, его слегка покрасневшие от слез глаза излучали доброту, подтверждая его слова. И что-то треснуло у Эрика в груди. Надломилось, как корка льда, больно царапая внутренности острыми краями. Что-то неизведанное или просто давно позабытое, большое и теплое шевельнулось под этой ровной холодной поверхностью. И Эрик боялся пошевельнуться, чтобы не спугнуть, не поранить, не напугать. Чарльз продолжал что-то говорить, а он просто следил за движением его губ, за едва заметными морщинками в уголках глаз, слушал его успокаивающий голос, и тепло внутри становилось сильнее, разрасталось, прогоняя тысячелетний холод, о котором до этого момента Эрик даже не подозревал. Он вздрогнул, когда хлопок по спине выдернул его из этих ощущений. Кажется, Чарльз просил его что-то сделать. Что? Эрику понадобилось несколько секунд и одна огромная попытка, чтобы вспомнить. Он развернулся и взглянул на далекую громаду антенны. Тепло внутри него продолжало разрастаться, к этому моменту уже достигнув кончиков пальцев. Сердце мягкими толчками разгоняло его по телу, отчего Эрик чувствовал себя невероятно, отчаянно живым. И сильным. Таким безгранично сильным, каким он не чувствовал себя еще ни разу в жизни.
Страница 6 из 9
