С нуля

Стоило Мэри войти внутрь, как все тут же уставились на нее с таким видом, будто готовы были ее разорвать на части.

— Новенькая, что ли? — бросил какой-то взрослый парень, внезапно оказавшись за ее спиной.

Он говорил на странной смеси немецкого и чешского, но Мэри уже успела приноровиться, чтобы разбирать слова и более-менее улавливать смысл. Она кивнула, язык будто присох к небу и совсем не хотел поворачиваться.

Парень расхохотался, развернул ее, дернув за рукав тонкой куртки, и окинул придирчивым взглядом. Цокнув языком, он выдал какую-то длинную фразу, из которой Мэри поняла только пару слов. Она замотала головой и вырвала руку.

— Ладно уж, — парень махнул рукой и отошел.

Она оглянулась и приметила свободный уголок на трубах — не слишком близко к костру посередине, но все равно тепло. С тех пор с ней больше никто не разговаривал. Она уходила утром, шаталась по городу, возвращалась к девяти часам — в это время закрывали дверь на вход, — платила и укладывалась спать.

Ей было страшно, одиноко и ужасно пусто. Хотелось, чтобы пришел кто-то большой и добрый, забрал ее с собой в сказочную страну, где ради проживания не надо ничего воровать, где есть нормальные кровати и заботливые люди. Почему-то казалось, что тогда обязательно появится какое-то будущее.

Когда шум в хёле стихал, Мэри позволяла себе чуть-чуть поплакать — иногда становилось легче и она могла заснуть.

А когда она вернулась на шестой день и быстро проскользнула на свое место, неподалеку на трубах уже сидел Марсель. Тогда все изменилось. Мэри казалось, что Марселя ей послал сам Господь. Она перестала быть одинокой.

Марсель учил ее языкам — немецкому и французскому, — рассказывал красивые истории, обнимал по ночам, когда она просыпалась от кошмаров или мерзла. Он стал для Мэри старшим братом, и больше всего на свете она боялась, что потеряет еще и его.

Именно поэтому и согласилась поехать во Францию, когда он попросил.

Париж — город любви, как любят поговаривать люди. Для Мэри Париж стал убийцей. Он убил ее мечты и надежды, потому что именно в Париже Марсель исчез. Просто Мэри проснулась однажды утром, а его уже не было. Он не появился ни через день, ни через два.

Она искала Марселя по всему Парижу с его грязными улицами, кишащими попрошайками и воняющими канализацией, с его дорогими магазинами и взвизгивающими тормозами машинами. Мэри искала долго — до глубокой зимы, когда все дороги покрылись льдом, а дышать стало нестерпимо больно.

Потом она заболела и попала в больницу. Ее мучили сильный кашель и высокая температура, и в те короткие моменты, когда сознание становилась ясным, Мэри мечтала лишь о том, чтобы все это поскорее кончилось. Но кризис миновал, и она пошла на поправку — медленно, но уверенно. Там, в больнице, она и познакомилась с Фрэнком.

Когда она поправилась достаточно, чтобы без последствий бросить лечение, они сбежали. Попасться работникам социальной службы никто из них не хотел — не зря они оба оказались на улице, удрав из детских домов раньше, чем их успели отдать в приемные семьи.

Сбегая, они прихватили несколько банок опиума — Фрэнк их продал потом, а деньги разделил на двоих. В принципе, на эти деньги можно было бы прожить месяц, а то и два, но куда ей идти, Мэри не знала. В больнице было тепло и сухо, а в ночлежке, куда они с Марселем подались, когда только приехали в Париж, на стенах росла плесень — из-за которой, как говорили, умерло много ребят.

— Куда ты собираешься дальше? — внезапно спросил Фрэнк.

— Я не знаю, — пожала плечами Мэри. — Что-нибудь придумаю.

— Слушай, у моего друга есть квартира — правда, она больше на притон похожа, ну да не страшно, — если хочешь, можешь перекантоваться вместе со мной у него, — предложил он.

Мэри было двенадцать, она была одинока и потеряна. И Фрэнк был первым, кто предложил ей что-то лучше ночлежки.

Сначала они жили в этой квартире, которая действительно была притоном, и Фрэнк учил ее искусству воровства. Потом ему исполнилось шестнадцать, и он пошел работать на завод. Мэри никуда не брали, сколько она ни просилась, поэтому она продолжала подворовывать. Летом позировала для уличных художников, привлекая для них аудиторию. Иногда получала несколько франков за разнос молока или хлеба.

Тогда они с Фрэнком уже снимали комнатушку на окраине Парижа. Он всем представлял ее как младшую сестру, и им даже верили, несмотря на то, что среди предков Фрэнка явно были арабы, а в Мэри с ее светлыми волосами и бледной кожей не было ни малейшего намека на восточную кровь.

За полтора года она совсем отвыкла от бродяжничества, даже устроилась на работу в пекарню. Расслабилась, забыла, что люди могут предавать. Фрэнк предал. Однажды она вернулась домой, а его вещей уже не было. И ее денег тоже.

Копеек, которые ей платили, на съем комнаты не хватало, и Мэри пришлось съехать.