Фандом: Шерлок BBC. Мэри Морстен когда-то была вовсе и не Мэри Морстен, но свои прошлые имена она уже не помнит — или не хочет вспоминать. Однако невозможно забыть целую жизнь, полную неудач и достижений, неприятностей и прорывов. И чувств к одному человеку.
Добавить в моё избранное
57 мин, 3 сек 18931
Вещей было немного — все уместилось в одну сумку. Хотя раньше она вообще жила налегке. А тут вот успела привыкнуть к нормальной жизни, если ее вообще можно назвать нормальной.
Когда Мэри закрывала дверь в последний раз, ее переполнял такой страх, какого она еще не испытывала. В двенадцать жить на улице было легко — достаточно было убедить себя, что на каждом шагу тебя ждут приключения или что все происходящее — просто сон.
В четырнадцать внезапно становишься старше, в приключения уже не веришь, в сны — тем более. Осознание, что вокруг — реальность, накатывает совершенно внезапно. И Мэри осталась с этим осознанием один на один. Ничего больше — только жгучее разочарование и необъемлемый страх.
Улица встретила ее неприветливо — Париж изменился, перестал быть домом для всех желающих. Поначалу Мэри потыкалась по друзьям Фрэнка, которые успели стать и ее друзьями тоже, а потом и они начали намекать, что ей пора сваливать. И самым ужасным было даже не это. После всех этих злоключений, после предательства двух самых близких людей все стало не таким.
К каждому человеку Мэри теперь относилась настороженно. Она чувствовала себя побитой дворняжкой, которой протягивают кусок хлеба, а она стоит и не знает, что же ей сделать, потому что люди достаточно подлые — в хлебе может быть отрава, — но есть хочется.
И Мэри так же металась. Ей что-то предлагали, пытались как-то помочь, а она ни отказаться, ни принять не могла.
Жандарм взял ее на мелкой краже. Действительно мелкой — на ее счету уже было несколько квартир, кошельки и сумки, а попалась, когда вынесла из бакалеи пару буханок хлеба и палку колбасы.
— Как же надоело это бездомное ворье, — выругался жандарм и сплюнул прямо Мэри под ноги.
— Да вы сами-то не лучше, — выпалила она. — Разве что дом есть, да и на тот, наверное, наворовали. Мне эта палка колбасы жизнь могла спасти — я бы от голода не сдохла. А вы… — у нее закончились слова от возмущения.
Жандарм посмотрел на нее с такой яростью, что Мэри даже испугалась, а потом замахнулся и со всей силы ударил ее по лицу. Мэри упала на асфальт, угодив рукой прямо в плевок этого урода, от боли на глаза навернулись слезы.
— Да как ты смеешь, мерзавка! — прорычал он, хватая ее за локоть и рывком поднимая на ноги. — Я научу тебя держать язык за зубами.
В тюрьме — точнее, в отделении, но для Мэри и это была тюрьма, — стояла тошнотворная вонь. Помимо Мэри в камере сидели две проститутки, одна из которых очень напоминала Ивону, и еще какая-то невменяемая женщина, которая время от времени вскакивала с лавки и принималась дергать дверь, вопя что-то невразумительное.
Не то чтобы тут было намного хуже, чем в тех ночлежках, где Мэри пришлось побывать, но после съемной комнаты — чистой и, в общем-то, достаточно уютной — тут было ужасно. Слезы то и дело наворачивались на глаза, скула болела, а в горле застрял ком.
Мэри жалела себя, на разных языках спрашивая Бога, почему ей досталась такая жизнь. Там, в грязной вонючей камере, она, казалось, потеряла всякую надежду на будущее. Ей хотелось сдохнуть или вовсе никогда не рождаться.
Наверное, она задремала, потому что после так и не смогла вспомнить, куда делись несколько часов ее жизни, но среди ночи вдруг появились силы и желание что-то изменить. Замок на двери вскрылся легко — достаточно было шпильки и ловких рук. Тогда Мэри даже порадовалась, что в камере была не одна — у нее точно не было с собой шпилек или чего-то похожего.
Уже выходя из отделения, она вспомнила про пистолет, который заметила еще в тот момент, когда ее поймали, и вернулась, так и не решив, зачем именно он ей нужен. Потом было несколько попыток его продать, но никто не хотел покупать краденое полицейское оружие. Один раз даже грозились вызвать жандармов.
Мэри была в растерянности, совершенно не представляя, что теперь с этим пистолетом делать. Пуль в нем осталось не так уж много — научиться стрелять не получилось бы. А выкидывать было жалко. Она мучилась в сомнениях несколько недель, пока, казалось бы, случайное событие не расставило все по своим местам.
Прямо накануне своего пятнадцатилетия Мэри решилась на квартирную кражу. Фрэнк хорошо ее натаскал — она могла вскрыть любой замок, попасть в любое помещение, — хоть воровать ей не очень нравилось. Мэри казалось, что воровство — слишком скучное занятие; уже тогда ей хотелось чего-то совсем другого. Но надо было на что-то жить. Наводку подкинул Пип — один из дружков Фрэнка, который время от времени появлялся в жизни Мэри и пытался ей как-то помочь. Помощь его, впрочем, как и многих других, она с улыбкой отвергала.
Но в этот раз все было иначе. Денег не было совсем, и даже подработка не подворачивалась. Пришлось соглашаться. Пип с парой своих дружков увязался с ней. Мэри весь день не покидало ощущение дежавю, но она изо всех сил успокаивала себя.
Когда Мэри закрывала дверь в последний раз, ее переполнял такой страх, какого она еще не испытывала. В двенадцать жить на улице было легко — достаточно было убедить себя, что на каждом шагу тебя ждут приключения или что все происходящее — просто сон.
В четырнадцать внезапно становишься старше, в приключения уже не веришь, в сны — тем более. Осознание, что вокруг — реальность, накатывает совершенно внезапно. И Мэри осталась с этим осознанием один на один. Ничего больше — только жгучее разочарование и необъемлемый страх.
Улица встретила ее неприветливо — Париж изменился, перестал быть домом для всех желающих. Поначалу Мэри потыкалась по друзьям Фрэнка, которые успели стать и ее друзьями тоже, а потом и они начали намекать, что ей пора сваливать. И самым ужасным было даже не это. После всех этих злоключений, после предательства двух самых близких людей все стало не таким.
К каждому человеку Мэри теперь относилась настороженно. Она чувствовала себя побитой дворняжкой, которой протягивают кусок хлеба, а она стоит и не знает, что же ей сделать, потому что люди достаточно подлые — в хлебе может быть отрава, — но есть хочется.
И Мэри так же металась. Ей что-то предлагали, пытались как-то помочь, а она ни отказаться, ни принять не могла.
Жандарм взял ее на мелкой краже. Действительно мелкой — на ее счету уже было несколько квартир, кошельки и сумки, а попалась, когда вынесла из бакалеи пару буханок хлеба и палку колбасы.
— Как же надоело это бездомное ворье, — выругался жандарм и сплюнул прямо Мэри под ноги.
— Да вы сами-то не лучше, — выпалила она. — Разве что дом есть, да и на тот, наверное, наворовали. Мне эта палка колбасы жизнь могла спасти — я бы от голода не сдохла. А вы… — у нее закончились слова от возмущения.
Жандарм посмотрел на нее с такой яростью, что Мэри даже испугалась, а потом замахнулся и со всей силы ударил ее по лицу. Мэри упала на асфальт, угодив рукой прямо в плевок этого урода, от боли на глаза навернулись слезы.
— Да как ты смеешь, мерзавка! — прорычал он, хватая ее за локоть и рывком поднимая на ноги. — Я научу тебя держать язык за зубами.
В тюрьме — точнее, в отделении, но для Мэри и это была тюрьма, — стояла тошнотворная вонь. Помимо Мэри в камере сидели две проститутки, одна из которых очень напоминала Ивону, и еще какая-то невменяемая женщина, которая время от времени вскакивала с лавки и принималась дергать дверь, вопя что-то невразумительное.
Не то чтобы тут было намного хуже, чем в тех ночлежках, где Мэри пришлось побывать, но после съемной комнаты — чистой и, в общем-то, достаточно уютной — тут было ужасно. Слезы то и дело наворачивались на глаза, скула болела, а в горле застрял ком.
Мэри жалела себя, на разных языках спрашивая Бога, почему ей досталась такая жизнь. Там, в грязной вонючей камере, она, казалось, потеряла всякую надежду на будущее. Ей хотелось сдохнуть или вовсе никогда не рождаться.
Наверное, она задремала, потому что после так и не смогла вспомнить, куда делись несколько часов ее жизни, но среди ночи вдруг появились силы и желание что-то изменить. Замок на двери вскрылся легко — достаточно было шпильки и ловких рук. Тогда Мэри даже порадовалась, что в камере была не одна — у нее точно не было с собой шпилек или чего-то похожего.
Уже выходя из отделения, она вспомнила про пистолет, который заметила еще в тот момент, когда ее поймали, и вернулась, так и не решив, зачем именно он ей нужен. Потом было несколько попыток его продать, но никто не хотел покупать краденое полицейское оружие. Один раз даже грозились вызвать жандармов.
Мэри была в растерянности, совершенно не представляя, что теперь с этим пистолетом делать. Пуль в нем осталось не так уж много — научиться стрелять не получилось бы. А выкидывать было жалко. Она мучилась в сомнениях несколько недель, пока, казалось бы, случайное событие не расставило все по своим местам.
Прямо накануне своего пятнадцатилетия Мэри решилась на квартирную кражу. Фрэнк хорошо ее натаскал — она могла вскрыть любой замок, попасть в любое помещение, — хоть воровать ей не очень нравилось. Мэри казалось, что воровство — слишком скучное занятие; уже тогда ей хотелось чего-то совсем другого. Но надо было на что-то жить. Наводку подкинул Пип — один из дружков Фрэнка, который время от времени появлялся в жизни Мэри и пытался ей как-то помочь. Помощь его, впрочем, как и многих других, она с улыбкой отвергала.
Но в этот раз все было иначе. Денег не было совсем, и даже подработка не подворачивалась. Пришлось соглашаться. Пип с парой своих дружков увязался с ней. Мэри весь день не покидало ощущение дежавю, но она изо всех сил успокаивала себя.
Страница 4 из 16
