Фандом: Дом, в котором. У каждого Кая есть своя Герда. И каждой Герде нужен свой Кай.
Добавить в моё избранное
28 мин, 14 сек 13949
Как шпионка она была бесполезна — оба соперника и так знали абсолютно всё о «войсках» друг друга, так что никакому риску Ведьма не подвергалась.
Только Седой психовал. Даже для него это было слишком странно. Он жил на территории Черепа (десятая присоединилась к нему всем составом, прихватив и мастера амулетов), с людьми Черепа, делал им амулеты и не делал — Мавру. Но при этом оставался в стороне от всего происходящего, словно обитал за толстым не пропускающим звук стеклом, как его рыбки в мутном аквариуме. Ведьма понимала, что Седому не было дела до всех этих разборок, что волновался он за нее и злился из-за этого; и глупо надеялась, что он прямо в этом признается. Глупо. Седой не относился к тем людям, которые легко показывают свои слабости другим. Сколько она его знала, он не терпел, когда его жалели и считали ущербным, редко принимал от кого-либо помощь и еще реже ее просил. Однако ее помощь он принял с первой же встречи, поэтому Ведьма и ждала признания. Но не дождалась.
Когда Седой ушел из Дома, события стали накаляться с каждым днем, да что там, с каждым часом. Словно именно он, ее самый близкий друг, был некой сдерживающей силой, не позволяющей лавине безумия сорваться и задавить всех под собой. Хотя, почему «словно»? Он и был. Дом спасал Седого, давая тому время уйти. Может, и Ведьму спас Дом? Она смутно помнила, как мчалась по коридорам, сворачивая не раздумывая, не видя стен и дверей; как хотела сбежать подальше от творящегося кошмара, туда, где не страшно, туда, где спокойно и тепло, туда, где самый родной человек на свете… И оказалась посереди пустой широкой дороги.
Шаман. Сейчас и всегда в Чёрном Лесу
Шаман был всеведущ и вечен. Он принадлежал Лесу, поскольку Лес его породил. Шаман умел говорить с природой, живой и мертвой, мог видеть сквозь время и слышать через расстояние. Он держал в памяти весь мир. Шаман жил, чтобы хранить Лес.
Ветер шептал ему на ухо, рассказывая, что услышал и узнал по пути: о том, что у песьеглавых новый вожак, прежнего отдали на откуп болотам. О том, что Саара напился свежей крови и теперь будет спать несколько ночей без песен. О том, что вверх по Чёрной речке опять поплыли счастливые дураки, а в самой мрачной части настоящего Тёмного Леса жаба-повитуха начала высиживать новое яйцо василиска. О том, что Белый давно не появлялся, а когда был в последний раз, уходил на двух ногах и уносил что-то круглое, завернутое в свитер. О том, что скоро надо ждать заказчика, решившегося пройти по тропинке до самой хижины. Шаман слушал ветер и запоминал.
Дождь то беззвучно плакал, то неудержимо рыдал, жалуясь на людей по ту сторону сопок, возвышающихся к северу от Леса, рисовал хлёсткими струями картины, виденные во снах, и выстукивал на крыше магические ритмы. В прозрачных мазках его кисти Шаман узнавал истории из жизни людей, живущих за пределами его обиталища, в разных городах этого мира. Он видел, как Чёрная речка, черпая свои воды в лесном озере, на границе дурманного поля и пустыря впадает в другую, более полноводную реку, а та, в свою очередь, несет память Леса прямиком в море — огромную синюю гладь, сверкающую на солнце. Шаман видел капли росы, сияющие на рассвете всеми цветами радуги, дневных птиц и животных, наблюдал жизнь в глубинах моря и на его поверхности — всё то, чего не встречал в Чёрном Лесу, по эту сторону вечной тьмы. Шаман смотрел на дождь и улыбался, сохраняя в своей памяти картины увиденного.
Солнце было чуждо Тёмному Лесу и его обитателям, как огонь чужд воде; они сторонились прямых лучей, прятались во тьме деревьев от дневного света, словно тот мог их уничтожить. Но только не на закате, когда рубиновый пожар дотлевал, оставляя мягко светящиеся угольки, алой лентой протянувшиеся вдоль горизонта. Шаман выходил к зарослям дурман-травы попрощаться с угасающим днем и послушать-посмотреть его историю. Неяркие отблески старым проектором высвечивали слайды прошлого и обещали на утренней заре поведать о будущем этого мира, и Шаман внимал их рассказу, делая себе пометку вернуться к восходу. А утром его будил загорающийся под веками рассвет и гнал поздороваться с дневным светилом, жаждущим поделиться своими пророческими снами.
Земля тонко вибрировала под ногами, словно живое сердце, сообщая свои тайны лишь ему понятным языком. Каждое дерево в Лесу могло поведать больше самого известного путешественника. Их корни уходили вглубь земли, питались ее соками и историями, сплетались с соседними корнями, образуя неразрывную цепь памяти, создавая единый организм Леса, связанный прочнейшими узами родства со всеми деревьями и кустарниками мира. Всё, что случалось на земле, в любой ее точке, мгновенно становилось известно Лесу. Даже травы, грибы и мхи хранили свои истории, бережно пронося их сквозь века. Шаман приходил к стволу древнего дуба, живущего много столетий в самом центре темной чащи, врастал в него кожей и нервами, сливался разумом и сердцем, растворялся в памяти Леса — и сам становился растением.
Только Седой психовал. Даже для него это было слишком странно. Он жил на территории Черепа (десятая присоединилась к нему всем составом, прихватив и мастера амулетов), с людьми Черепа, делал им амулеты и не делал — Мавру. Но при этом оставался в стороне от всего происходящего, словно обитал за толстым не пропускающим звук стеклом, как его рыбки в мутном аквариуме. Ведьма понимала, что Седому не было дела до всех этих разборок, что волновался он за нее и злился из-за этого; и глупо надеялась, что он прямо в этом признается. Глупо. Седой не относился к тем людям, которые легко показывают свои слабости другим. Сколько она его знала, он не терпел, когда его жалели и считали ущербным, редко принимал от кого-либо помощь и еще реже ее просил. Однако ее помощь он принял с первой же встречи, поэтому Ведьма и ждала признания. Но не дождалась.
Когда Седой ушел из Дома, события стали накаляться с каждым днем, да что там, с каждым часом. Словно именно он, ее самый близкий друг, был некой сдерживающей силой, не позволяющей лавине безумия сорваться и задавить всех под собой. Хотя, почему «словно»? Он и был. Дом спасал Седого, давая тому время уйти. Может, и Ведьму спас Дом? Она смутно помнила, как мчалась по коридорам, сворачивая не раздумывая, не видя стен и дверей; как хотела сбежать подальше от творящегося кошмара, туда, где не страшно, туда, где спокойно и тепло, туда, где самый родной человек на свете… И оказалась посереди пустой широкой дороги.
Шаман. Сейчас и всегда в Чёрном Лесу
Шаман был всеведущ и вечен. Он принадлежал Лесу, поскольку Лес его породил. Шаман умел говорить с природой, живой и мертвой, мог видеть сквозь время и слышать через расстояние. Он держал в памяти весь мир. Шаман жил, чтобы хранить Лес.
Ветер шептал ему на ухо, рассказывая, что услышал и узнал по пути: о том, что у песьеглавых новый вожак, прежнего отдали на откуп болотам. О том, что Саара напился свежей крови и теперь будет спать несколько ночей без песен. О том, что вверх по Чёрной речке опять поплыли счастливые дураки, а в самой мрачной части настоящего Тёмного Леса жаба-повитуха начала высиживать новое яйцо василиска. О том, что Белый давно не появлялся, а когда был в последний раз, уходил на двух ногах и уносил что-то круглое, завернутое в свитер. О том, что скоро надо ждать заказчика, решившегося пройти по тропинке до самой хижины. Шаман слушал ветер и запоминал.
Дождь то беззвучно плакал, то неудержимо рыдал, жалуясь на людей по ту сторону сопок, возвышающихся к северу от Леса, рисовал хлёсткими струями картины, виденные во снах, и выстукивал на крыше магические ритмы. В прозрачных мазках его кисти Шаман узнавал истории из жизни людей, живущих за пределами его обиталища, в разных городах этого мира. Он видел, как Чёрная речка, черпая свои воды в лесном озере, на границе дурманного поля и пустыря впадает в другую, более полноводную реку, а та, в свою очередь, несет память Леса прямиком в море — огромную синюю гладь, сверкающую на солнце. Шаман видел капли росы, сияющие на рассвете всеми цветами радуги, дневных птиц и животных, наблюдал жизнь в глубинах моря и на его поверхности — всё то, чего не встречал в Чёрном Лесу, по эту сторону вечной тьмы. Шаман смотрел на дождь и улыбался, сохраняя в своей памяти картины увиденного.
Солнце было чуждо Тёмному Лесу и его обитателям, как огонь чужд воде; они сторонились прямых лучей, прятались во тьме деревьев от дневного света, словно тот мог их уничтожить. Но только не на закате, когда рубиновый пожар дотлевал, оставляя мягко светящиеся угольки, алой лентой протянувшиеся вдоль горизонта. Шаман выходил к зарослям дурман-травы попрощаться с угасающим днем и послушать-посмотреть его историю. Неяркие отблески старым проектором высвечивали слайды прошлого и обещали на утренней заре поведать о будущем этого мира, и Шаман внимал их рассказу, делая себе пометку вернуться к восходу. А утром его будил загорающийся под веками рассвет и гнал поздороваться с дневным светилом, жаждущим поделиться своими пророческими снами.
Земля тонко вибрировала под ногами, словно живое сердце, сообщая свои тайны лишь ему понятным языком. Каждое дерево в Лесу могло поведать больше самого известного путешественника. Их корни уходили вглубь земли, питались ее соками и историями, сплетались с соседними корнями, образуя неразрывную цепь памяти, создавая единый организм Леса, связанный прочнейшими узами родства со всеми деревьями и кустарниками мира. Всё, что случалось на земле, в любой ее точке, мгновенно становилось известно Лесу. Даже травы, грибы и мхи хранили свои истории, бережно пронося их сквозь века. Шаман приходил к стволу древнего дуба, живущего много столетий в самом центре темной чащи, врастал в него кожей и нервами, сливался разумом и сердцем, растворялся в памяти Леса — и сам становился растением.
Страница 3 из 8
