Фандом: Дом, в котором. У каждого Кая есть своя Герда. И каждой Герде нужен свой Кай.
Добавить в моё избранное
28 мин, 14 сек 13950
И слушал, слушал, слушал, впитывая вековую мудрость земли, сохраненную деревьями.
Шаман знал всё и обо всём в Лесу, и не только в нем. Он помнил этот мир с самого начала и до его конца, хотя никогда не уходил далеко от дома — больная нога не позволяла долго бродить по болотам и лесным тропам. Шаман видел, слышал и мог проследить судьбу каждого обитателя Леса и Изнанки, умел читать по мхам и болотным огонькам, распутывать игривые завихрения ветра и трактовать импрессионистские картины ливня, мог рассмотреть в огне заката и розовых отблесках рассвета прошлое и будущее мира, ощущал биение сердца земли и слышал голос самого Леса, хранящего память мира, и понимал его. Шаман знал всё и обо всём.
Но он ничего не знал о себе, кроме того, что он — Шаман. Хранитель Леса и мира. Кем он был до и куда пойдет после того, как его служению придет конец — и придет ли? Кто был Шаманом до него и кто будет после — и были ли вообще другие? Иногда ему казалось, что он жил и будет жить всегда. А иногда — что он попал сюда вчера. Его собственная судьба и история были от него скрыты, память путалась, стоило только попытаться хоть что-то из нее вытащить, голова начинала нещадно болеть, а из глаз текли кровавые слезы.
Ведьма. Где-то на Изнанке
Дорога привела Ведьму в город. Город-за-Пустошью. Самый южный район Изнанки. Обычный. Ничем принципиально от Наружности не отличавшийся. Разве что существовал он на теневой стороне мира — поэтому был правдив. Здесь жило море — зелёное, голубое или прозрачное — в зависимости от времени суток. И горько-солёное. Море терялось в бескрайнем синем небе, смешивая свои воды с пенистыми облаками. Здесь жили загорелые веселые люди, с яркими глазами и беззаботными лицами, которые не боялись ее взгляда, потому что сами несли в себе следы инаковости и осколки Наружности. Солнце в Городе светило шестнадцать часов в сутки, морской воздух заполнял легкие и оседал на губах солёным привкусом свободы, а земля приветливо делилась с босыми ногами полученным от солнца теплом. Ведьма осталась в этом городе, надеясь, что избавилась от кошмара. Казалось, на юге было всё, чего могла желать душа человека.
И Ведьма попыталась обмануть себя, сказав, что большего ей и не надо: она работала официанткой и барменом, администратором в мотелях и воспитателем в младшей школе, продавщицей в придорожном магазине… и каждый раз всем сердцем желала уйти. И уходила. Нигде не задерживалась надолго, как будто что-то гнало ее с насиженного места. Страх? Или надежда? Сердце словно говорило, что ей не место в Городе-за-Пустошью, что ей надо идти… на север.
А на севере были горы. Точнее лишь смутные темные очертания на горизонте, да вечная сизая дымка, словно колдовством укрывающая их от чужих глаз. Но Ведьма чувствовала, что горы там. Они манили к себе и звали бессонными лунными ночами, разговаривали напрямую с ее сердцем и душой. И душа в ответ тянулась туда, на север, к далеким горам. Ведьма знала причину этой тяги: у подножия гор жил Лес. Ее Лес. С кровожадной дурманной травой и Чёрной речкой, с непроходимыми болотами и древними деревьями, с вечно темной чащей, в которую не проникает ни один луч солнца, с влажным несолёным воздухом и мягким мхом под ногами, со знакомыми тропами и новыми поворотами. С памятью о живом Седом, а не о его пустой комнате. Ведьма бережно хранила амулет и обращалась к нему ночами, уповая на то, что он спасет ее от кошмара. Защитит, как на самом деле защищал всегда его создатель. Туда ее звало сердце. И потому на беззаботном солнечном юге ее душа жить не желала.
Одной из жарких ночей Ведьма ушла — молча и ни с кем не прощаясь. Просто поняла, что дольше ждать не может. Перебираясь из города в город, она продвигалась в определенном направлении — всё ближе к заветным горам и Лесу.
Но с каждым новым городом, с каждым шагом на север ей всё реже удавалось спать: кошмары становились сильнее и ярче, словно проявлялись под беспощадной кистью художника на холсте. Ведьма вспоминала больше мелких деталей, четче видела искаженные ужасом и азартом лица, быстрее убегала по не кончающимся коридорам, стараясь не оглядываться. И каждый раз кошмары приводили ее к одному и тому же образу: разоренная и брошенная комната Седого, которая всегда воспринималась столь же неотъемлемой частью его, как ловкие изящные пальцы или рубиновые глаза. Эта картина пугала ее больше прочего, вызывая ощущение болезненной утраты, так что Ведьма просыпалась от собственного крика и колошматящих в дверь соседей. Она не знала, как это прекратить, кроме как совсем не спать. И перестала.
Через несколько недель Ведьме с трудом удавалось заснуть, даже если она этого хотела. А где-то с месяц назад она вообще перестала спать, организм словно разучился это делать, приспособившись обходиться без мира сновидений. Но и это не помогло — кошмары начали приходить наяву, словно кто-то или что-то поставило целью свести ее с ума. Впервые в жизни Ведьма приготовилась сдаться.
Шаман знал всё и обо всём в Лесу, и не только в нем. Он помнил этот мир с самого начала и до его конца, хотя никогда не уходил далеко от дома — больная нога не позволяла долго бродить по болотам и лесным тропам. Шаман видел, слышал и мог проследить судьбу каждого обитателя Леса и Изнанки, умел читать по мхам и болотным огонькам, распутывать игривые завихрения ветра и трактовать импрессионистские картины ливня, мог рассмотреть в огне заката и розовых отблесках рассвета прошлое и будущее мира, ощущал биение сердца земли и слышал голос самого Леса, хранящего память мира, и понимал его. Шаман знал всё и обо всём.
Но он ничего не знал о себе, кроме того, что он — Шаман. Хранитель Леса и мира. Кем он был до и куда пойдет после того, как его служению придет конец — и придет ли? Кто был Шаманом до него и кто будет после — и были ли вообще другие? Иногда ему казалось, что он жил и будет жить всегда. А иногда — что он попал сюда вчера. Его собственная судьба и история были от него скрыты, память путалась, стоило только попытаться хоть что-то из нее вытащить, голова начинала нещадно болеть, а из глаз текли кровавые слезы.
Ведьма. Где-то на Изнанке
Дорога привела Ведьму в город. Город-за-Пустошью. Самый южный район Изнанки. Обычный. Ничем принципиально от Наружности не отличавшийся. Разве что существовал он на теневой стороне мира — поэтому был правдив. Здесь жило море — зелёное, голубое или прозрачное — в зависимости от времени суток. И горько-солёное. Море терялось в бескрайнем синем небе, смешивая свои воды с пенистыми облаками. Здесь жили загорелые веселые люди, с яркими глазами и беззаботными лицами, которые не боялись ее взгляда, потому что сами несли в себе следы инаковости и осколки Наружности. Солнце в Городе светило шестнадцать часов в сутки, морской воздух заполнял легкие и оседал на губах солёным привкусом свободы, а земля приветливо делилась с босыми ногами полученным от солнца теплом. Ведьма осталась в этом городе, надеясь, что избавилась от кошмара. Казалось, на юге было всё, чего могла желать душа человека.
И Ведьма попыталась обмануть себя, сказав, что большего ей и не надо: она работала официанткой и барменом, администратором в мотелях и воспитателем в младшей школе, продавщицей в придорожном магазине… и каждый раз всем сердцем желала уйти. И уходила. Нигде не задерживалась надолго, как будто что-то гнало ее с насиженного места. Страх? Или надежда? Сердце словно говорило, что ей не место в Городе-за-Пустошью, что ей надо идти… на север.
А на севере были горы. Точнее лишь смутные темные очертания на горизонте, да вечная сизая дымка, словно колдовством укрывающая их от чужих глаз. Но Ведьма чувствовала, что горы там. Они манили к себе и звали бессонными лунными ночами, разговаривали напрямую с ее сердцем и душой. И душа в ответ тянулась туда, на север, к далеким горам. Ведьма знала причину этой тяги: у подножия гор жил Лес. Ее Лес. С кровожадной дурманной травой и Чёрной речкой, с непроходимыми болотами и древними деревьями, с вечно темной чащей, в которую не проникает ни один луч солнца, с влажным несолёным воздухом и мягким мхом под ногами, со знакомыми тропами и новыми поворотами. С памятью о живом Седом, а не о его пустой комнате. Ведьма бережно хранила амулет и обращалась к нему ночами, уповая на то, что он спасет ее от кошмара. Защитит, как на самом деле защищал всегда его создатель. Туда ее звало сердце. И потому на беззаботном солнечном юге ее душа жить не желала.
Одной из жарких ночей Ведьма ушла — молча и ни с кем не прощаясь. Просто поняла, что дольше ждать не может. Перебираясь из города в город, она продвигалась в определенном направлении — всё ближе к заветным горам и Лесу.
Но с каждым новым городом, с каждым шагом на север ей всё реже удавалось спать: кошмары становились сильнее и ярче, словно проявлялись под беспощадной кистью художника на холсте. Ведьма вспоминала больше мелких деталей, четче видела искаженные ужасом и азартом лица, быстрее убегала по не кончающимся коридорам, стараясь не оглядываться. И каждый раз кошмары приводили ее к одному и тому же образу: разоренная и брошенная комната Седого, которая всегда воспринималась столь же неотъемлемой частью его, как ловкие изящные пальцы или рубиновые глаза. Эта картина пугала ее больше прочего, вызывая ощущение болезненной утраты, так что Ведьма просыпалась от собственного крика и колошматящих в дверь соседей. Она не знала, как это прекратить, кроме как совсем не спать. И перестала.
Через несколько недель Ведьме с трудом удавалось заснуть, даже если она этого хотела. А где-то с месяц назад она вообще перестала спать, организм словно разучился это делать, приспособившись обходиться без мира сновидений. Но и это не помогло — кошмары начали приходить наяву, словно кто-то или что-то поставило целью свести ее с ума. Впервые в жизни Ведьма приготовилась сдаться.
Страница 4 из 8
