Фандом: Ориджиналы. В том, что они очутились в фагрендских северных катакомбах, отрезанные от всего остального мира, промокшие, продрогшие и усталые, была вина только Драхомира Астарна, который по своей дурости разозлил гордых и крайне вспыльчивых фагрендцев так, что те в одно мгновение схватились за вилы, копья и кинжалы и гнались за ними вплоть до входа в катакомбы, который тут же задвинули тяжёлым валуном — судя по слухам и разным старым легендам, вход и выход в фагрендские катакомбы был один-единственный.
Добавить в моё избранное
48 мин, 56 сек 10985
Ядро горело, пылало и светилось магией. Оно и было самой магией, питавшей Ибере. Даже больше — оно было самим Ибере. Клубы этой энергии витали в воздухе — это и воздухом назвать-то было нельзя. Миру показалось, что он нырнул в желе, так густо вокруг было. Дышать стало совсем невозможно, и Драхомир Астарн похвалил себя за предусмотрительность, из-за которой он набрал побольше воздуха в грудь до того, как осмелился шагнуть внутрь портала.
Мир не мог толком сказать, какого цвета было пространство вокруг него — по правде говоря, он не успевал запоминать цвета. Он даже и понимать, что он видит, не успевал. Здесь не было слышно никаких звуков — словно бы кто-то заткнул Драхомиру уши чем-нибудь настолько звуконепроницаемым, что через это не мог пробиться даже вопль Катрины Шайлефен. Он то ли плыл, то ли парил в этом вязком и густом потоке энергии и лишь старался не задохнуться. Силы стремительно покидали его, хотя ещё несколько мгновений — или сколько здесь прошло времени — назад Мир ощущал себя полным сил, полным желания бороться и что-то преодолевать.
Драхомир не видел Карателя рядом с собой, но почему-то в этот момент его мало это волновало. Его вообще ничего не волновало в этот момент — только сердце отчего-то готово было выпрыгнуть из груди, а голова совсем отключиться.
— Ну, здравствуй, сын Арго и Елизаветы, — насмешливо произнесло что-то в голове Мира Астарна за секунду до того, как всё вокруг начало темнеть и исчезло.
А следом почему-то эхом раздалось «Драхомир Фольмар»…
Когда Драхомир Астарн открыл глаза, он не сразу понял, где находится. Секундой позже, правда, пришло осознание, что он лежит в своей комнате в одном из отцовских поместий. Кажется, в том, что находилось на Мегроутте, довольно красивом, но вполне обыкновенном во всех смыслах уровне, почти целиком подаренном тётушке Равенне. Это была привычная комната на чердаке — с разрисованным в виде карты звёздного неба потолком, широкой кроватью, на которой не страшно было перекатиться на другой бок, и маленьким слуховым окном. Здесь было довольно свежо — окно, очевидно, было открыто, а Драхомир просто лежал на кровати, переодетый в чистую ночную рубашку, закутанный в шерстяное одеяло, слишком мягкое, очевидно, из матушкиных запасов.
Сначала Мир даже подумал, что всё это — фагрендские катакомбы, големы, руны и Ядро — ему приснилось. В конце-концов, раньше снилось и нечто куда более странное и необъяснимое. Просто так. Ни с того, ни с сего. Просто появлялось в его голове и некоторое время казалось самой настоящей реальностью. Секундой позже пришла мысль — что в таком случае он делал в мегроуттском поместье? Он не слишком-то часто там бывал — тётушка Равенна была не самой приятной женщиной в общении, так что, хоть отец и давал ей денег на все её нужды, бывать здесь он не слишком любил.
У Мегроутта было одно-единственное достоинство, перед которым меркли все недостатки — из всех астарнских уровней он находился ближе всего к Ядру (кажется, отец говорил, что всего один портал, через который и можно было туда попасть). Так что, немудрено, что Гарольд не стал тащить его до Увенке или Цайрама, а приволок сюда — ближе, быстрее, безопаснее.
Ноги и руки точно были целы. На счёт головы Мир был не столь уверен, но, кажется, даже она была на своём месте. Правда, Драхомиру казалось, что его ударили по ней чем-нибудь тяжёлым. Чем-то очень тяжёлым, по правде говоря, потому как соображать он мог сейчас с трудом. Приподняться на подушке удалось не сразу.
Почему-то в голове поселилась мысль, что перстень — тот самый, с рубином — отец у него обязательно отнимет. Перстень был подарен на посвящение, и являлся очень могущественным артефактом, владеть которым, пожалуй, теперь Драхомиру вряд ли кто позволит. Ближайшие сто тысяч лет так точно.
Перестав размышлять о том, как его угораздило здесь очутиться, Мир прислушался — за дверью ругались. Он слышал почти визгливое материнское «Как только вы посмели потащить его за собой в Ядро?», а минутой позже «Как вы смеете смеяться над жизнью собственного сына?», слышал громкий, неприятный смех тётки Равенны и язвительное замечание Катрины Шайлефен о вздорных мальчишках, которые лезут туда, куда их не просят, не то что её обожаемый зануда Говард. Гарольд, кажется, тоже что-то говорил — не оправдывался, нет, это не было бы на него похоже. Он говорил, что Миру следует отлежаться, отдохнуть, что возвращаться к занятиям ещё слишком рано. И снова поднялся невообразимый гвалт — матушка доказывала, что подобное обращение с учениками следует пресекать на корню, Катрина Шайлефен твердила, что он, Драхомир, заслуживал хорошей взбучки за своё поведение, тётя Равенна утверждала, что подобное поведение племянника её вполне веселило, хотя хорошей порки он всё равно заслуживал. А потом… Потом отец весомо и серьёзно припечатал: «Ничего не случилось». И голоса смолкли.
Некоторое время было совсем тихо.
Мир не мог толком сказать, какого цвета было пространство вокруг него — по правде говоря, он не успевал запоминать цвета. Он даже и понимать, что он видит, не успевал. Здесь не было слышно никаких звуков — словно бы кто-то заткнул Драхомиру уши чем-нибудь настолько звуконепроницаемым, что через это не мог пробиться даже вопль Катрины Шайлефен. Он то ли плыл, то ли парил в этом вязком и густом потоке энергии и лишь старался не задохнуться. Силы стремительно покидали его, хотя ещё несколько мгновений — или сколько здесь прошло времени — назад Мир ощущал себя полным сил, полным желания бороться и что-то преодолевать.
Драхомир не видел Карателя рядом с собой, но почему-то в этот момент его мало это волновало. Его вообще ничего не волновало в этот момент — только сердце отчего-то готово было выпрыгнуть из груди, а голова совсем отключиться.
— Ну, здравствуй, сын Арго и Елизаветы, — насмешливо произнесло что-то в голове Мира Астарна за секунду до того, как всё вокруг начало темнеть и исчезло.
А следом почему-то эхом раздалось «Драхомир Фольмар»…
Когда Драхомир Астарн открыл глаза, он не сразу понял, где находится. Секундой позже, правда, пришло осознание, что он лежит в своей комнате в одном из отцовских поместий. Кажется, в том, что находилось на Мегроутте, довольно красивом, но вполне обыкновенном во всех смыслах уровне, почти целиком подаренном тётушке Равенне. Это была привычная комната на чердаке — с разрисованным в виде карты звёздного неба потолком, широкой кроватью, на которой не страшно было перекатиться на другой бок, и маленьким слуховым окном. Здесь было довольно свежо — окно, очевидно, было открыто, а Драхомир просто лежал на кровати, переодетый в чистую ночную рубашку, закутанный в шерстяное одеяло, слишком мягкое, очевидно, из матушкиных запасов.
Сначала Мир даже подумал, что всё это — фагрендские катакомбы, големы, руны и Ядро — ему приснилось. В конце-концов, раньше снилось и нечто куда более странное и необъяснимое. Просто так. Ни с того, ни с сего. Просто появлялось в его голове и некоторое время казалось самой настоящей реальностью. Секундой позже пришла мысль — что в таком случае он делал в мегроуттском поместье? Он не слишком-то часто там бывал — тётушка Равенна была не самой приятной женщиной в общении, так что, хоть отец и давал ей денег на все её нужды, бывать здесь он не слишком любил.
У Мегроутта было одно-единственное достоинство, перед которым меркли все недостатки — из всех астарнских уровней он находился ближе всего к Ядру (кажется, отец говорил, что всего один портал, через который и можно было туда попасть). Так что, немудрено, что Гарольд не стал тащить его до Увенке или Цайрама, а приволок сюда — ближе, быстрее, безопаснее.
Ноги и руки точно были целы. На счёт головы Мир был не столь уверен, но, кажется, даже она была на своём месте. Правда, Драхомиру казалось, что его ударили по ней чем-нибудь тяжёлым. Чем-то очень тяжёлым, по правде говоря, потому как соображать он мог сейчас с трудом. Приподняться на подушке удалось не сразу.
Почему-то в голове поселилась мысль, что перстень — тот самый, с рубином — отец у него обязательно отнимет. Перстень был подарен на посвящение, и являлся очень могущественным артефактом, владеть которым, пожалуй, теперь Драхомиру вряд ли кто позволит. Ближайшие сто тысяч лет так точно.
Перестав размышлять о том, как его угораздило здесь очутиться, Мир прислушался — за дверью ругались. Он слышал почти визгливое материнское «Как только вы посмели потащить его за собой в Ядро?», а минутой позже «Как вы смеете смеяться над жизнью собственного сына?», слышал громкий, неприятный смех тётки Равенны и язвительное замечание Катрины Шайлефен о вздорных мальчишках, которые лезут туда, куда их не просят, не то что её обожаемый зануда Говард. Гарольд, кажется, тоже что-то говорил — не оправдывался, нет, это не было бы на него похоже. Он говорил, что Миру следует отлежаться, отдохнуть, что возвращаться к занятиям ещё слишком рано. И снова поднялся невообразимый гвалт — матушка доказывала, что подобное обращение с учениками следует пресекать на корню, Катрина Шайлефен твердила, что он, Драхомир, заслуживал хорошей взбучки за своё поведение, тётя Равенна утверждала, что подобное поведение племянника её вполне веселило, хотя хорошей порки он всё равно заслуживал. А потом… Потом отец весомо и серьёзно припечатал: «Ничего не случилось». И голоса смолкли.
Некоторое время было совсем тихо.
Страница 13 из 14
