Фандом: Ориджиналы. В том, что они очутились в фагрендских северных катакомбах, отрезанные от всего остального мира, промокшие, продрогшие и усталые, была вина только Драхомира Астарна, который по своей дурости разозлил гордых и крайне вспыльчивых фагрендцев так, что те в одно мгновение схватились за вилы, копья и кинжалы и гнались за ними вплоть до входа в катакомбы, который тут же задвинули тяжёлым валуном — судя по слухам и разным старым легендам, вход и выход в фагрендские катакомбы был один-единственный.
Добавить в моё избранное
48 мин, 56 сек 10974
Будь Драхомир из другого семейства — чуть менее одиозного и невозможного — можно было бы сделать небольшой привал здесь. Големы чувством юмора не обладали, так что шутки с ними обычно заканчивались просто ужасно — видимо поэтому часть фагрендских катакомб, им принадлежавшая, не была под завязку напичкана всякими заклинаниями, от которых даже у Гарольда Анкраминне голова шла кругом.
К счастью, исполины эти оказались малость тугодумны, что не заметили ни магического следа от перстня в самом кармане, ни некоторой нервозности его, Гарольда, ни столь очевидного любопытства Мира — чисто родового, между прочим, любопытства к тому, что находилось в их головах. К тем рунам, будь они неладны. Астарны всегда интересовались тем, чем существо чувствовало. Любое существо — будь у них такая возможность, они с одинаковым удовольствием покопались бы что в душе императрицы, что в руне голема.
Медлить, впрочем, было нельзя — не ровен час, как големы (во всяком случае, хотя бы один из их старейшин) догадаются и о перстне, и о ловцах душ и обо всём прочем, что Каратель вовсе не желал делать достоянием какой-либо общественности, пусть даже общество представляли лишь не слишком общительные отшельники из застывшей до начала времён глины.
Гарольд схватил Драхомира за руку и повёл, почти потащил, за собой, про себя надеясь, что по дороге не произойдёт ничего, что заставит хозяев пещер передумать и отказать им в своём гостеприимстве.
Фагрендские големы сильно отличались от сваардских — это первое, что подумал Мир Астарн, когда увидел их. Нет, конечно, они во многом были похожи — огромным ростом, шириной своих плеч, странным полузверским выражением на плохо вылепленных лицах (если щель вместо рта и нечто, похожее на горящие угольки, можно было считать лицом и, тем более, если на этом лице можно было увидеть хоть какое-то выражение) и тяжёлой походкой.
Но сваардские големы казались маленькому Драхомиру милыми и забавными — чудными великанами из сказок, что относились к нему с той долей снисходительного равнодушия, что часто проскальзывало во взгляде царевны Варвары. Сваардских големов устраивал договор с Арго Асталом, им нравилось жить — или что они там делали — на уровне холодных красных пустынь, и на мелких Астарнов внимания они обращали не больше, чем дракон на проказливых котят.
Фагрендские големы казались суровыми. Они были ещё более неповоротливы, но едва ли походили на своих сородичей со Сваарда характером — Драхомир отчего-то чувствовал, что внутри них словно натянутая пружина, готовая в любой момент лопнуть, разорваться. Они были ещё меньше похожи на кого-либо. Пожалуй, именно про этих фагрендцев и можно было сказать — вот они, настоящие големы. Прямо как из страшных детских сказок, что нравились Шиаю — гордые, странные и страшные. Даже не столько внешне, сколько из-за горящих глаз.
Сваардские големы были спокойны, но фагрендские… В них бурлило то, что отец называл жизнью. Потаённый, запрятанный глубоко внутрь себя гнев, бурлящая и кипящая ярость, готовая в любой момент вырваться наружу, и безграничная тоска по чему-то, что големы едва ли смогли бы сами назвать.
Одного из фагрендских големов можно было, пожалуй, даже назвать красивым — он был белый-белый, высокий и с кучей узоров на лице, плечах и груди. И очевидно — очень старый. Этот голем разговаривал с Гарольдом. Ну или Гарольд — с ним. Мир никак не мог этого понять.
В голове у этих големов, вероятнее всего, были руны — сваардских отец нашёл изломанными и едва живыми, собрал их и, вместо потерянных, стёршихся рун (отец брал только тех, у кого руна стёрлась) вложил по металлической пластинке с какими-то надписями. Благодаря этому сваардские големы и были такими мирными, говорил отец. Драхомиру хотелось — из чистого любопытства, разумеется — вскрыть их головы и посмотреть, что же там было такого написано, способного переменить характер столь огромному существу, но подобные действия пресекались отцом на корню.
Вскрыть головы фагрендским големам, чтобы узнать, что у них внутри, хотелось не только не меньше, но даже много больше. В конце-концов, металлических пластин — с надписями и без — Драхомир Астарн в своей жизни видел много. Пусть там и не было того текста, который выгравировал отец для покорения големов — на него тоже неплохо было бы взглянуть. Но первородных рун, не созданных, а просто существующих по глупой прихоти вселенной, Мир в своей жизни ещё ни разу не видел.
Увидеть хотелось страшно — узнать, горит ли эта руна, словно угольки-глаза големов, вырезана ли в глине словно в камне, и что это за руна (одна на всех големов или каждый заслуживал отдельной, собственной). Увидеть и узнать хотелось даже больше, чем сбежать из этих подземелий куда подальше — пусть и через Ядро. В конце-концов, думал Мир, Ядра Ибере он тоже ещё никогда в своей жизни не видел, и такая возможность выпадала далеко не каждому, тогда как почти каждый увидевший твердил, что нет зрелища более прекрасного и пугающего.
К счастью, исполины эти оказались малость тугодумны, что не заметили ни магического следа от перстня в самом кармане, ни некоторой нервозности его, Гарольда, ни столь очевидного любопытства Мира — чисто родового, между прочим, любопытства к тому, что находилось в их головах. К тем рунам, будь они неладны. Астарны всегда интересовались тем, чем существо чувствовало. Любое существо — будь у них такая возможность, они с одинаковым удовольствием покопались бы что в душе императрицы, что в руне голема.
Медлить, впрочем, было нельзя — не ровен час, как големы (во всяком случае, хотя бы один из их старейшин) догадаются и о перстне, и о ловцах душ и обо всём прочем, что Каратель вовсе не желал делать достоянием какой-либо общественности, пусть даже общество представляли лишь не слишком общительные отшельники из застывшей до начала времён глины.
Гарольд схватил Драхомира за руку и повёл, почти потащил, за собой, про себя надеясь, что по дороге не произойдёт ничего, что заставит хозяев пещер передумать и отказать им в своём гостеприимстве.
Фагрендские големы сильно отличались от сваардских — это первое, что подумал Мир Астарн, когда увидел их. Нет, конечно, они во многом были похожи — огромным ростом, шириной своих плеч, странным полузверским выражением на плохо вылепленных лицах (если щель вместо рта и нечто, похожее на горящие угольки, можно было считать лицом и, тем более, если на этом лице можно было увидеть хоть какое-то выражение) и тяжёлой походкой.
Но сваардские големы казались маленькому Драхомиру милыми и забавными — чудными великанами из сказок, что относились к нему с той долей снисходительного равнодушия, что часто проскальзывало во взгляде царевны Варвары. Сваардских големов устраивал договор с Арго Асталом, им нравилось жить — или что они там делали — на уровне холодных красных пустынь, и на мелких Астарнов внимания они обращали не больше, чем дракон на проказливых котят.
Фагрендские големы казались суровыми. Они были ещё более неповоротливы, но едва ли походили на своих сородичей со Сваарда характером — Драхомир отчего-то чувствовал, что внутри них словно натянутая пружина, готовая в любой момент лопнуть, разорваться. Они были ещё меньше похожи на кого-либо. Пожалуй, именно про этих фагрендцев и можно было сказать — вот они, настоящие големы. Прямо как из страшных детских сказок, что нравились Шиаю — гордые, странные и страшные. Даже не столько внешне, сколько из-за горящих глаз.
Сваардские големы были спокойны, но фагрендские… В них бурлило то, что отец называл жизнью. Потаённый, запрятанный глубоко внутрь себя гнев, бурлящая и кипящая ярость, готовая в любой момент вырваться наружу, и безграничная тоска по чему-то, что големы едва ли смогли бы сами назвать.
Одного из фагрендских големов можно было, пожалуй, даже назвать красивым — он был белый-белый, высокий и с кучей узоров на лице, плечах и груди. И очевидно — очень старый. Этот голем разговаривал с Гарольдом. Ну или Гарольд — с ним. Мир никак не мог этого понять.
В голове у этих големов, вероятнее всего, были руны — сваардских отец нашёл изломанными и едва живыми, собрал их и, вместо потерянных, стёршихся рун (отец брал только тех, у кого руна стёрлась) вложил по металлической пластинке с какими-то надписями. Благодаря этому сваардские големы и были такими мирными, говорил отец. Драхомиру хотелось — из чистого любопытства, разумеется — вскрыть их головы и посмотреть, что же там было такого написано, способного переменить характер столь огромному существу, но подобные действия пресекались отцом на корню.
Вскрыть головы фагрендским големам, чтобы узнать, что у них внутри, хотелось не только не меньше, но даже много больше. В конце-концов, металлических пластин — с надписями и без — Драхомир Астарн в своей жизни видел много. Пусть там и не было того текста, который выгравировал отец для покорения големов — на него тоже неплохо было бы взглянуть. Но первородных рун, не созданных, а просто существующих по глупой прихоти вселенной, Мир в своей жизни ещё ни разу не видел.
Увидеть хотелось страшно — узнать, горит ли эта руна, словно угольки-глаза големов, вырезана ли в глине словно в камне, и что это за руна (одна на всех големов или каждый заслуживал отдельной, собственной). Увидеть и узнать хотелось даже больше, чем сбежать из этих подземелий куда подальше — пусть и через Ядро. В конце-концов, думал Мир, Ядра Ибере он тоже ещё никогда в своей жизни не видел, и такая возможность выпадала далеко не каждому, тогда как почти каждый увидевший твердил, что нет зрелища более прекрасного и пугающего.
Страница 7 из 14
