Фандом: Ориджиналы. В том, что они очутились в фагрендских северных катакомбах, отрезанные от всего остального мира, промокшие, продрогшие и усталые, была вина только Драхомира Астарна, который по своей дурости разозлил гордых и крайне вспыльчивых фагрендцев так, что те в одно мгновение схватились за вилы, копья и кинжалы и гнались за ними вплоть до входа в катакомбы, который тут же задвинули тяжёлым валуном — судя по слухам и разным старым легендам, вход и выход в фагрендские катакомбы был один-единственный.
Добавить в моё избранное
48 мин, 56 сек 10981
Царство големов оставалось позади, пусть эти существа ещё продолжали толпиться неподалёку, видимо, не слишком-то доверяя путникам. Гарольд снова толкнул Драхомира вперёд, заставляя идти первым. Именно в эту минуту Мир смог понять, как хорошо было плестись следом за Карателем, не получая тычков и толчков в спину и имея возможность смотреть по сторонам, разглядывая всё интересное, что только было здесь, в фагрендских катакомбах.
— Не всё ли равно? — пожал плечами Каратель, недовольно хмуря брови и всем своим тоном выражая недоумение. — Ноги унесли оттуда — уже радоваться можно.
Драхомиру всё равно не было. В голове ещё продолжали биться мысли о рунах в головах этих созданий, и Миру казалось, что у таких-то существ точно должна была быть связь между именем и «душевной организацией», разгадать тайну которой юному Астарну хотелось неимоверно. Почти столь же неимоверно, как, наконец, оказаться в своей постели где-нибудь на Цайраме или Увенке. Следовало как-нибудь заставить себя не думать о горячем — или хоть каком-нибудь — ужине, глотке воды и о том, как хочется упасть где-нибудь и больше не подниматься. Во всяком случае, до того момента, как ноги перестанут болеть.
Так что руны в головах глиняных человечков были прекрасным способом хоть чем-то занять себя, пока они не дошли до места, где Гарольд соизволит остановиться хоть ненадолго — он казался столь же бодрым, как в тот момент, как они здесь оказались, и Драхомир мог только завидовать наставнику с его поразительной выносливостью, до достижения которой Миру было ещё очень-очень далеко.
В конце-концов, мысли о големах и рунах прекрасно отвлекали Драхомира Астарна от мыслей о голоде, жажде, усталости и боли в ногах, которые уже готовы были отказаться ему подчиняться, и, пусть Гарольд за них вряд ли похвалил бы, если бы знал об этом, у Мира не было другой идеи, чтобы как-то себя отвлечь от практически невыносимого желания сделать где-нибудь привал — просто лечь где-нибудь здесь на голых камнях и заснуть до тех пор, пока ситуация не улучшится сама собой.
Нет, конечно, Мир мог думать и о доме — должно быть, именно об этом по мнению большинства товарищей Драхомира он и должен был думать в минуты опасности. Мысли о доме, надо сказать, тоже заставляли ноги перестать ныть, только вот ныть начинала уже совсем другая часть тела, которой и должно было достаться больше всего в случае удачного возвращения. Нам и здесь хорошо, говорила эта часть тела с некоторым сомнением, напоминая о том, как тяжела бывала рука отца в минуты гнева (а тут даже он рассердился бы, хотя нередко спускал Драхомиру самые отвратительные и взбалмошные шалости), как вспыльчива бывала матушка, когда её сын поступал не совсем так, как следовало бы поступать хорошо воспитанному молодому человеку, как тесны бывали все уровни, так или иначе принадлежавшие Арго Асталу, когда на них необходимо было спрятаться. Тут вполне даже неплохо, уверяла эта часть тела, куда лучше, чем будет дома, если туда добраться без особых увечий. Рассердится даже отец, твердила она, припоминая все тонкости побега на Фагрендию, где Мира по определению быть не должно было.
Так что, определённо, лучше было думать о рунах в головах у слепленных из глины древней энергией существ. Это было куда более приятно. К тому же, это были нормальный родовой интерес, который был присущ любому из Астарнов, которому при рождении досталась способность видеть души (что, по словам отца, совсем не избавляло от необходимости учиться разбираться в людях, так как красивые и яркие души вовсе не являлись признаком хорошего человека). Руна в голове вместо души — что могло быть интереснее и удивительнее? Да, пожалуй, много чего, но это не отменяло удивительности этого явления.
Однако даже это не помогло Драхомиру совсем отвлечься от голода и усталости — он начинал идти всё медленнее и медленнее, каждый шаг стал даваться с огромным трудом, а мысли, на которые Мир пытался себя настроить, ускользали из головы, исчезая каждый раз всё быстрее. Идти дальше Мир Астарн уже просто не мог, о чём и сообщил Гарольду, попросив сделать хоть небольшую остановку.
Почему Каратель так разозлился, Драхомир понять не мог. В конце-концов, эта была всего лишь просьба о привале — учитывая то расстояние, которое им пришлось пройти за сегодня, она не была удивительной или странной. Но Гарольд разозлился — снова начал шипеть о неблагодарности, взбалмошности и капризности нынешних мальчишек, об Арго Астале, которого никогда не понимал, о глупых идеях Мира, которые всегда вели к разрушениям и всяческим проблемам. Почему Гарольд вдруг вспомнил о той женщине, которую называли Леди из Звёздного города, Драхомир не знал. Но он зачем-то вспомнил её, он начал говорить что-то о дружбе, о взаимопомощи, составлявшей, по мнению Карателя, основу любых взаимоотношений, что относились к категории более близкой, нежели «приятели».
— Почему же твоя Звёздная Мадам тебе не поможет? — тоже разозлившись буркнул Мир.
— Не всё ли равно? — пожал плечами Каратель, недовольно хмуря брови и всем своим тоном выражая недоумение. — Ноги унесли оттуда — уже радоваться можно.
Драхомиру всё равно не было. В голове ещё продолжали биться мысли о рунах в головах этих созданий, и Миру казалось, что у таких-то существ точно должна была быть связь между именем и «душевной организацией», разгадать тайну которой юному Астарну хотелось неимоверно. Почти столь же неимоверно, как, наконец, оказаться в своей постели где-нибудь на Цайраме или Увенке. Следовало как-нибудь заставить себя не думать о горячем — или хоть каком-нибудь — ужине, глотке воды и о том, как хочется упасть где-нибудь и больше не подниматься. Во всяком случае, до того момента, как ноги перестанут болеть.
Так что руны в головах глиняных человечков были прекрасным способом хоть чем-то занять себя, пока они не дошли до места, где Гарольд соизволит остановиться хоть ненадолго — он казался столь же бодрым, как в тот момент, как они здесь оказались, и Драхомир мог только завидовать наставнику с его поразительной выносливостью, до достижения которой Миру было ещё очень-очень далеко.
В конце-концов, мысли о големах и рунах прекрасно отвлекали Драхомира Астарна от мыслей о голоде, жажде, усталости и боли в ногах, которые уже готовы были отказаться ему подчиняться, и, пусть Гарольд за них вряд ли похвалил бы, если бы знал об этом, у Мира не было другой идеи, чтобы как-то себя отвлечь от практически невыносимого желания сделать где-нибудь привал — просто лечь где-нибудь здесь на голых камнях и заснуть до тех пор, пока ситуация не улучшится сама собой.
Нет, конечно, Мир мог думать и о доме — должно быть, именно об этом по мнению большинства товарищей Драхомира он и должен был думать в минуты опасности. Мысли о доме, надо сказать, тоже заставляли ноги перестать ныть, только вот ныть начинала уже совсем другая часть тела, которой и должно было достаться больше всего в случае удачного возвращения. Нам и здесь хорошо, говорила эта часть тела с некоторым сомнением, напоминая о том, как тяжела бывала рука отца в минуты гнева (а тут даже он рассердился бы, хотя нередко спускал Драхомиру самые отвратительные и взбалмошные шалости), как вспыльчива бывала матушка, когда её сын поступал не совсем так, как следовало бы поступать хорошо воспитанному молодому человеку, как тесны бывали все уровни, так или иначе принадлежавшие Арго Асталу, когда на них необходимо было спрятаться. Тут вполне даже неплохо, уверяла эта часть тела, куда лучше, чем будет дома, если туда добраться без особых увечий. Рассердится даже отец, твердила она, припоминая все тонкости побега на Фагрендию, где Мира по определению быть не должно было.
Так что, определённо, лучше было думать о рунах в головах у слепленных из глины древней энергией существ. Это было куда более приятно. К тому же, это были нормальный родовой интерес, который был присущ любому из Астарнов, которому при рождении досталась способность видеть души (что, по словам отца, совсем не избавляло от необходимости учиться разбираться в людях, так как красивые и яркие души вовсе не являлись признаком хорошего человека). Руна в голове вместо души — что могло быть интереснее и удивительнее? Да, пожалуй, много чего, но это не отменяло удивительности этого явления.
Однако даже это не помогло Драхомиру совсем отвлечься от голода и усталости — он начинал идти всё медленнее и медленнее, каждый шаг стал даваться с огромным трудом, а мысли, на которые Мир пытался себя настроить, ускользали из головы, исчезая каждый раз всё быстрее. Идти дальше Мир Астарн уже просто не мог, о чём и сообщил Гарольду, попросив сделать хоть небольшую остановку.
Почему Каратель так разозлился, Драхомир понять не мог. В конце-концов, эта была всего лишь просьба о привале — учитывая то расстояние, которое им пришлось пройти за сегодня, она не была удивительной или странной. Но Гарольд разозлился — снова начал шипеть о неблагодарности, взбалмошности и капризности нынешних мальчишек, об Арго Астале, которого никогда не понимал, о глупых идеях Мира, которые всегда вели к разрушениям и всяческим проблемам. Почему Гарольд вдруг вспомнил о той женщине, которую называли Леди из Звёздного города, Драхомир не знал. Но он зачем-то вспомнил её, он начал говорить что-то о дружбе, о взаимопомощи, составлявшей, по мнению Карателя, основу любых взаимоотношений, что относились к категории более близкой, нежели «приятели».
— Почему же твоя Звёздная Мадам тебе не поможет? — тоже разозлившись буркнул Мир.
Страница 9 из 14
