Фандом: Гарри Поттер. В Дурмстранге появляется преподаватель-магглорождённый. Пока взрослые заняты спорами и обсуждениями, возмущённые ученики решают взять дело в свои руки. Небольшая история из юности Гриндевальда. Август, 1895 год.
Добавить в моё избранное
15 мин, 35 сек 15556
— Именно, герр Сульберг, — с готовностью подтвердил Штефан-с-палочкой. — Я никогда не сомневался в вашем умении переписывать текст из книги. Будьте добры, покажите, что этим ваши способности не ограничиваются.
Несмотря на дикость всей ситуации, Штефан невольно залюбовался… собой? Именно таким он представлял себя в мечтах, когда думал о предстоящей карьере преподавателя Дурмстранга. Непререкаемым, уверенным, в меру язвительным, ставящим всех этих возомнивших о себе выскочек на место…
В этот момент он не удивлялся ни мелким странностям в поведении учеников, ни отчётливой запинке перед словом «профессор», ни предполагавшей сколь-нибудь длительное знакомство фразе «никогда не сомневался» из уст его двойника. Всё это просто не помещалось в ещё мутную после вчерашнего — чего? — голову. Да и Штефан-с-палочкой, не давая опомниться, уже настойчиво подталкивал его к выходу.
Совершенно дезориентированный, он и не думал сопротивляться.
— Получилось! — выдохнул двойник, когда дверь за ними закрылась, становясь больше похожим на того Вагнера, которого Штефан-без-палочки узнавал, а не того, каким хотел себя видеть. — Представляешь, у меня получилось! Это… это прорыв! — он куда-то уверенно вёл Штефана-без-палочки, осыпая его негромкими и мало что объясняющими фразами. — Нужно немедленно сообщить директору. Нет. Не сейчас. Сначала нужно разобраться. Да. Чтобы никто, ни одна чистокровная собака не подкопалась. Подумать только, получилось!
К счастью, коридоры Дурмстранга оставались пусты, и подивиться на двух стремительно вышагивающих профессоров Вагнеров было некому.
— Да что получилось-то? — наконец не выдержал Штефан-без-палочки.
— Ты! — радостно объявил двойник. — Ты у меня получился, понимаешь? — и тут же пустился в дальнейшие рассуждения: — Конечно, заклинание нестабильно, может рассеяться в любой момент. Нужно всё изучить, пока есть возможность… Но, ты понимаешь, ведь получилось!
От непрерывного потока слов у Штефана-без-палочки снова начала кружиться голова. О, он узнавал себя в минуты крайнего возбуждения, ещё как узнавал, но неужели он действительно в эти моменты такой невыносимый?
— Я? Рассеяться? — вяло вставил он в череду быстро сменяющих друг друга фраз.
— Да, — отмахнулся Штефан-с-палочкой. — Сам понимаешь, сразу четыре скользящих узла, да ещё и два дополнительных вектора пришлось добавить… Но ничего, это не больно. Наверно. И какая вообще разница? Главное — прорыв! Ты же живой, настоящий! Пусть и недолго.
Штефан-без-палочки содрогнулся от радужных перспектив. Постепенно страшная реальность начала проясняться, и чем дальше, тем сильнее не хотелось в неё верить.
Штефан не желал признавать принципиальные исключения трансфигурации. Ему казалось странным, что кто-то когда-то, подведя лишь очень шаткую доказательную базу, объявил о невозможности некоторых явлений, и никто с тех пор даже не пытался оспорить столь категоричное утверждение. Но разве суть науки не состоит как раз в том, чтобы раз за разом бросаться на приступ возведённых предшественниками границ дозволенного? Вагнер уже давно лелеял надежду создать жизнь. Не те жалкие вектора ван дер Линдена, что заставляют стайку наколдованных мышей пищать и разбегаться, а созданную из бумажного листа бабочку — махать крыльями, но настоящую, полноценную жизнь. И когда-то он с большим трудом, но всё же опубликовал работу, в которой рассуждал о том, что первым шагом на пути к созданию жизни с помощью магии должно стать её копирование. Конечно, он работал с мелкими животными. И сколько уже раз ему казалось, что вот он, успех. Несколько раз уверенность была столь велика, что он решался представить результаты своих трудов широкой общественности. И постоянно — вектора ван дер Линдена. Они коварно прокрадывались в его формулы, змеями вползали в заклинания и там прятались до поры, чтобы потом ужалить побольнее. В конце концов доброжелатели сообщили, что ещё одно такое гениальное открытие — и его научную репутацию будет уже не спасти.
Пять лет. Целых пять лет он, смирившись с закостенелым в своём консерватизме магическим обществом, не подходил к столь волнующей его проблеме. И вот теперь…
Что же такого сказал тот смутным силуэтом оставшийся в памяти студент? К какой гениальной догадке подтолкнул?
— Понимаешь, я не мог подойти к ним с двумя одинаковыми мышами, — вторя его мыслям, продолжал объяснять Штефан, который утверждал, что является настоящим. — Да меня засмеют и даже слушать не станут! Нет, я должен был сделать что-то такое, после чего никто не смог бы усомниться. Никто!
Тем временем они подошли к его комнате. Штефан-настоящий — смириться с этим Штефану-копии никак не удавалось — по-хозяйски уселся на кровать, как это неоднократно делал он сам. Или не он? Ведь если всё это правда, то выходит, что его до вчерашнего вечера и не существовало. И все его мысли и желания, его память, его жизнь — всё это принадлежит не ему.
Несмотря на дикость всей ситуации, Штефан невольно залюбовался… собой? Именно таким он представлял себя в мечтах, когда думал о предстоящей карьере преподавателя Дурмстранга. Непререкаемым, уверенным, в меру язвительным, ставящим всех этих возомнивших о себе выскочек на место…
В этот момент он не удивлялся ни мелким странностям в поведении учеников, ни отчётливой запинке перед словом «профессор», ни предполагавшей сколь-нибудь длительное знакомство фразе «никогда не сомневался» из уст его двойника. Всё это просто не помещалось в ещё мутную после вчерашнего — чего? — голову. Да и Штефан-с-палочкой, не давая опомниться, уже настойчиво подталкивал его к выходу.
Совершенно дезориентированный, он и не думал сопротивляться.
— Получилось! — выдохнул двойник, когда дверь за ними закрылась, становясь больше похожим на того Вагнера, которого Штефан-без-палочки узнавал, а не того, каким хотел себя видеть. — Представляешь, у меня получилось! Это… это прорыв! — он куда-то уверенно вёл Штефана-без-палочки, осыпая его негромкими и мало что объясняющими фразами. — Нужно немедленно сообщить директору. Нет. Не сейчас. Сначала нужно разобраться. Да. Чтобы никто, ни одна чистокровная собака не подкопалась. Подумать только, получилось!
К счастью, коридоры Дурмстранга оставались пусты, и подивиться на двух стремительно вышагивающих профессоров Вагнеров было некому.
— Да что получилось-то? — наконец не выдержал Штефан-без-палочки.
— Ты! — радостно объявил двойник. — Ты у меня получился, понимаешь? — и тут же пустился в дальнейшие рассуждения: — Конечно, заклинание нестабильно, может рассеяться в любой момент. Нужно всё изучить, пока есть возможность… Но, ты понимаешь, ведь получилось!
От непрерывного потока слов у Штефана-без-палочки снова начала кружиться голова. О, он узнавал себя в минуты крайнего возбуждения, ещё как узнавал, но неужели он действительно в эти моменты такой невыносимый?
— Я? Рассеяться? — вяло вставил он в череду быстро сменяющих друг друга фраз.
— Да, — отмахнулся Штефан-с-палочкой. — Сам понимаешь, сразу четыре скользящих узла, да ещё и два дополнительных вектора пришлось добавить… Но ничего, это не больно. Наверно. И какая вообще разница? Главное — прорыв! Ты же живой, настоящий! Пусть и недолго.
Штефан-без-палочки содрогнулся от радужных перспектив. Постепенно страшная реальность начала проясняться, и чем дальше, тем сильнее не хотелось в неё верить.
Штефан не желал признавать принципиальные исключения трансфигурации. Ему казалось странным, что кто-то когда-то, подведя лишь очень шаткую доказательную базу, объявил о невозможности некоторых явлений, и никто с тех пор даже не пытался оспорить столь категоричное утверждение. Но разве суть науки не состоит как раз в том, чтобы раз за разом бросаться на приступ возведённых предшественниками границ дозволенного? Вагнер уже давно лелеял надежду создать жизнь. Не те жалкие вектора ван дер Линдена, что заставляют стайку наколдованных мышей пищать и разбегаться, а созданную из бумажного листа бабочку — махать крыльями, но настоящую, полноценную жизнь. И когда-то он с большим трудом, но всё же опубликовал работу, в которой рассуждал о том, что первым шагом на пути к созданию жизни с помощью магии должно стать её копирование. Конечно, он работал с мелкими животными. И сколько уже раз ему казалось, что вот он, успех. Несколько раз уверенность была столь велика, что он решался представить результаты своих трудов широкой общественности. И постоянно — вектора ван дер Линдена. Они коварно прокрадывались в его формулы, змеями вползали в заклинания и там прятались до поры, чтобы потом ужалить побольнее. В конце концов доброжелатели сообщили, что ещё одно такое гениальное открытие — и его научную репутацию будет уже не спасти.
Пять лет. Целых пять лет он, смирившись с закостенелым в своём консерватизме магическим обществом, не подходил к столь волнующей его проблеме. И вот теперь…
Что же такого сказал тот смутным силуэтом оставшийся в памяти студент? К какой гениальной догадке подтолкнул?
— Понимаешь, я не мог подойти к ним с двумя одинаковыми мышами, — вторя его мыслям, продолжал объяснять Штефан, который утверждал, что является настоящим. — Да меня засмеют и даже слушать не станут! Нет, я должен был сделать что-то такое, после чего никто не смог бы усомниться. Никто!
Тем временем они подошли к его комнате. Штефан-настоящий — смириться с этим Штефану-копии никак не удавалось — по-хозяйски уселся на кровать, как это неоднократно делал он сам. Или не он? Ведь если всё это правда, то выходит, что его до вчерашнего вечера и не существовало. И все его мысли и желания, его память, его жизнь — всё это принадлежит не ему.
Страница 3 из 5
