Девочка с топором и косичками

Картина, открывшаяся нам, потом ещё долго стояла перед глазами. Солнце заливало белым светом гостиную, измазанную красно-бурым: на стенах, на шторах отпечатки окровавленных ладоней, будто какая-то работа импрессиониста. Столько красного на белом…

Флорику мы нашли в углу. Она, растрёпанная и чёрная от крови, смотрела в одну точку и напевала: «спи, доченька, спи»… Рядом лицом вниз лежал труп с рубленой раной на затылке. Нет, с несколькими… Мужской труп. Небольшой топорик, которым обычно рубят дрова на растопку, валялся рядом. Крови натекло столько, что она пропитала коврик у дивана.

Антон, надо отдать ему должное, действовал оперативно. На топор наступил и надел наручники на тощие запястья женщины — она даже не думала сопротивляться. А я вытащила фотоаппарат и принялась запечатлевать место преступления со всех ракурсов.

— Я поехал, — Антон коснулся плеча. — Заведу дело, оформлю её. Допрошу. Справишься?

— Угу. Тело перевернёшь?

Он повернул труп так, чтобы я смогла сфотографировать лицо, и я порадовалась, что не успела съесть мороженое. Раззявленный рот, закатившиеся под веки глаза, свёрнутый набок нос… заросшие щетиной щёки и подбородок старили покойного Григора, делая его пятидесятилетним. А вот его жена мне показалась намного более юной.

— Могли бы и подождать, — ворчливо заметил Виорел, входя и натягивая резиновые перчатки.

— Жара такая! — возмутился Антон от двери. — Давай пакуй его, пока не протух!

Я натянула перчатки, и мы упаковали тело. И пока Виорел привязывал его ремнями в кузове, чтобы не болталось на кочках, я сунула в мешок орудие убийства и сняла со всех поверхностей отпечатки пальцев. Не забыла и Илинку, а с Флорики Антон снимет.

Что семейка не шибко дружная в глаза бросилось сразу: ни одной совместной фотки в рамке. А значит, либо вспомнить нечего, либо не хочется.

Комната Флорики меня поразила: столько мягких игрушек у взрослой женщины редко увидишь. Хотя, может, она их коллекционировала. Или остались после того, как дочь выросла.

— Дочка-то их, Лалка, часто у нас бывает. То свинушек покормит, то куриц. Любит она животных-то, а отец запрещал… — стрекотала за моей спиной Илинка. — А и Флорика её сама к нам отправляла, как Григор с рейса приходил. А я и рада!

Я нарочно тянула время, не желая переходить к самому неприятному: объяснять дочке Марешей куда подевались её родители.

Глава 3. Горевестница

Пока я поднималась в темноте по скрипучей лестнице в доме Чореску, тяжёлые мысли обступили со всех сторон. Вспомнилось, как после смерти бабушки стервятниками налетели тётки — седьмая вода на киселе — и радостно (нет, злорадно) объявили, что теперь они — мои опекунши. Те самые тётки, которых я видела раз в жизни: встретила случайно на почте и получила вместо приветствия: «Ишь, какая кобыла вымахала. Ишь, лыбится. Драть тебя некому». Они пришли вечером, как только страх одиночества снова начал подкрадываться. Одна тётка уже достала бабушкино платье из шкафа и пыталась примерить, а другая пересчитывала вилки на кухне. Я не помню, что я им кричала. И до сих пор не знаю, била ли. Но выгнать смогла. Больше родни у меня не было, но женщина из опеки чётко сказала: опекуна должна выбрать ты сама. Мне повезло: тётки не знали точной даты моего дня рождения, а искать опекуна можно целый месяц. Вот за месяц я как раз стала совершеннолетней, продала квартиру и уехала в Бухарест.

… но этот страх — выбрать между этими гарпиями и детдомом — впитался в кожу. О том, как живут детдомовские, я прекрасно знала, был один усыновлённый в дворовой компании, но не лучше было бы и у гарпий: загривком чуяла.

Вот и Лалке сейчас точно также. Дерьмово быть вестником смерти, особенно для ребёнка, но нужно успокоить Лалку сейчас по возможности, отогнать кусачий страх. Дать понять, что надежда есть всегда. И работа… такая работа.

Поэтому я подождала у двери, собираясь с духом и вытирая рукавом набежавшие слёзы.

Лалка сидела на кровати спиной к двери и обнимала подушку. В окно виднелась часть её дома, где мать только что убила отца. Солнце уже садилось, и крыша была вся алая, будто от пролитой крови. С улицы мычали коровы, которых муж Илинки загонял в коровник.

— Привет, — я поставила рядом стул и села. — Я — Кассандра. Криминалист.

Она кивнула, даже не взглянув на меня. На вид ей было лет двенадцать, может, тринадцать.

— Послушай, Лала… — я запнулась и вдруг выпалила скороговоркой, набравшись храбрости, — твоя мама папу топором ударила. Он не выжил. Мне сейчас надо бы узнать от тебя о твоей маме. Всё, что сможешь рассказать. Почему она это сделала? Он бил её, обижал?

Она зажмурилась, будто я её ударила. Собралась было заплакать, но не смогла: не осознала ещё всего, что случилось. Только подушку сильнее сжала.

— Понимаешь, Лала, есть убийства с особой жестокостью, за него человека н двадцать лет посадить в тюрьму можно.