Фандом: Ориджиналы. Неугомонной Кассандре Деменитру на голову сваливается новое преступление — убийство с особой жестокостью. Убийца в камере, но Кассандра почему-то не торопится отдавать её на суд высших сил. Мариан дал ей всего три дня, чтобы уточнить окончательный приговор. Всё, что есть у Кассандры — это три дня и чертовщина, которая начинает твориться вокруг. А масла в огонь подливает начальник — Антон Калдарару, влюблённый в Кассандру…
Добавить в моё избранное
87 мин, 53 сек 15392
А есть самооборона или состояние аффекта, там вообще без тюрьмы можно обойтись.
Она долго молчала, видимо, собираясь с мыслями, кусала губы. А я смотрела и понимала, что она очень похожа на мать: большущие зелёные глаза, чёрные локоны. Ничего от отца, ну, или от того, что от него осталось. На всякий случай я достала диктофон из рюкзака и включила запись.
— Допрос Лалки Мареш ведёт Кассандра Деменитру. Лала, твой отец бил мать? Обижал?
Девочка развернулась и медленно заговорила:
— Она вся как-то… сжималась, что ли, когда меня отец обнимал. Он раньше дома редко бывал. Приедет ночью — утром уже нету. А с год назад где-то почаще стал бывать. Подарки дарить, шоколадки всякие, новые платья. А мама… она ревновала, наверное. Не нравилось ей это. Злилась она вроде бы. Но не отбирала ничего… — Лалка всхлипнула. — Дура она у меня… говорить не умеет, только с машинкой своей…
— Как же не умеет, я ведь слышала, как она поёт, — удивилась я.
— Врёте! — зло рубанула девочка. — Я всю жизнь от неё хоть слово ждала, а она молчала! А вы про песни!
«Странно. Надо бы прояснить этот вопрос».
— А тебя она обижала?
— Нет, — ответила Лалка сразу. — Она меня баловала всегда. Играла. Заплетала по-хитрому. Прятала, когда отец ругался или пьяный орал.
— А что он пьяный орал?
— Редко. Первый день из рейса всегда такой был, сколько себя помню.
— А мама с папой как общались? Было такое, что дрались?
— Нет. Не было. Он скажет, «чтоб было чисто», она приберёт. И приготовит.
— А они обнимались? Целовались?
Она сердито помотала головой. Потом, вспомнила, что я записываю на диктофон, и бросила:
— Нет! Я такого никогда не видела!
— Ладно, хватит на сегодня. Отдохни. Поспи.
В полутёмной прихожей, увешанной деревянными распятиями и освещённой тусклой лампочкой, я объяснила Илинке:
— Я в опеку позвонила. Завтра с утра приедут, будут искать опекунов…
— Ой, горюшко… — завела та, всплеснув полными руками, — и я в который раз подумала о том, что опекуном как раз может стать она. — Ой-ёй-ёй…
— Пусть пока у вас поживёт, если вы не против. А то там, дома, отмыть всё от крови ещё надо.
— Да я отмою, отмою! — взвыла фермерша и тут же прижала ладонь ко рту. — Пусть всегда у нас живёт! Не отдавайте вы ребятёнка этим иродам!
— Каким?
— А то не знаете! Мы ведь и в детдом в Тулчу продаём! И молоко, и творог, и масло. Когда муж возит, а когда и я. Видела я, как они мальчишку какого-то в луже топили, а он, тощенький, брыкается… Чтобы нашу Лалку туда… Да ни в жисть!
— А вы в курсе, есть у Марешей родственники?
Илинка помотала головой так, что выбившиеся из «шишки» чёрные волосы, мотнулись по лицу.
— Одни они. Как приехали — не было у них никого. И в гостях ни разочка.
— А откуда они приехали?
— Григор… царствие ему небесное… говорил, из Бухареста они…
— Ясно. Спокойной ночи!
Я уже шагнула к порогу и вдруг… кресты стали один за другим переворачиваться. Прямо как в кино «Заклятье-2». Я вживую такого никогда не видела и от любопытства подвисла. А Илинка затряслась всем телом, с диким ужасом вылупилась на меня и указала пальцем:
— Ведьма! Батюшки… ох… Нечистая!
Я выскочила на крыльцо и ретировалась в участок. Очень хотелось сделать две вещи: допросить каким-нибудь образом Флорику и потрясти за грудки Мариана: какого дьявола, собственно, происходит?!
Я плюхнулась рядом, достала ноут и принялась перекидывать материалы допроса, чтобы приобщить к делу. Какое-то время тишину нарушал только скрип его ручки и шум вентилятора ноута.
— Допрашивал? — не утерпела я.
Антон кивнул.
— И какой мотив?
— Молчит она, — неохотно отозвался он.
— Как молчит? — я вспомнила, как Лалка говорила, что мать ни разу ни словечка не произнесла. — Я же слышала, как он колыбельную пела, когда мы вошли!
Антон бросил за меня быстрый взгляд:
— Значит, пережарилась в участке. Езжай давай домой.
— Ну вообще-то я допросить Флорику приехала!
— Да ладно?
— И мотив у меня есть, потому что я дочку Флорики уже допросила!
— И какой же мотив?
Я молча включила запись допроса на словах Лалки о том, что матери не нравилось внезапное внимание отца к ней.
Антон только хмыкнул.
— И как ты немую разговоришь?
— Есть многое, мой друг, Горацио… — задрав нос, процитировала я.
Она долго молчала, видимо, собираясь с мыслями, кусала губы. А я смотрела и понимала, что она очень похожа на мать: большущие зелёные глаза, чёрные локоны. Ничего от отца, ну, или от того, что от него осталось. На всякий случай я достала диктофон из рюкзака и включила запись.
— Допрос Лалки Мареш ведёт Кассандра Деменитру. Лала, твой отец бил мать? Обижал?
Девочка развернулась и медленно заговорила:
— Она вся как-то… сжималась, что ли, когда меня отец обнимал. Он раньше дома редко бывал. Приедет ночью — утром уже нету. А с год назад где-то почаще стал бывать. Подарки дарить, шоколадки всякие, новые платья. А мама… она ревновала, наверное. Не нравилось ей это. Злилась она вроде бы. Но не отбирала ничего… — Лалка всхлипнула. — Дура она у меня… говорить не умеет, только с машинкой своей…
— Как же не умеет, я ведь слышала, как она поёт, — удивилась я.
— Врёте! — зло рубанула девочка. — Я всю жизнь от неё хоть слово ждала, а она молчала! А вы про песни!
«Странно. Надо бы прояснить этот вопрос».
— А тебя она обижала?
— Нет, — ответила Лалка сразу. — Она меня баловала всегда. Играла. Заплетала по-хитрому. Прятала, когда отец ругался или пьяный орал.
— А что он пьяный орал?
— Редко. Первый день из рейса всегда такой был, сколько себя помню.
— А мама с папой как общались? Было такое, что дрались?
— Нет. Не было. Он скажет, «чтоб было чисто», она приберёт. И приготовит.
— А они обнимались? Целовались?
Она сердито помотала головой. Потом, вспомнила, что я записываю на диктофон, и бросила:
— Нет! Я такого никогда не видела!
— Ладно, хватит на сегодня. Отдохни. Поспи.
В полутёмной прихожей, увешанной деревянными распятиями и освещённой тусклой лампочкой, я объяснила Илинке:
— Я в опеку позвонила. Завтра с утра приедут, будут искать опекунов…
— Ой, горюшко… — завела та, всплеснув полными руками, — и я в который раз подумала о том, что опекуном как раз может стать она. — Ой-ёй-ёй…
— Пусть пока у вас поживёт, если вы не против. А то там, дома, отмыть всё от крови ещё надо.
— Да я отмою, отмою! — взвыла фермерша и тут же прижала ладонь ко рту. — Пусть всегда у нас живёт! Не отдавайте вы ребятёнка этим иродам!
— Каким?
— А то не знаете! Мы ведь и в детдом в Тулчу продаём! И молоко, и творог, и масло. Когда муж возит, а когда и я. Видела я, как они мальчишку какого-то в луже топили, а он, тощенький, брыкается… Чтобы нашу Лалку туда… Да ни в жисть!
— А вы в курсе, есть у Марешей родственники?
Илинка помотала головой так, что выбившиеся из «шишки» чёрные волосы, мотнулись по лицу.
— Одни они. Как приехали — не было у них никого. И в гостях ни разочка.
— А откуда они приехали?
— Григор… царствие ему небесное… говорил, из Бухареста они…
— Ясно. Спокойной ночи!
Я уже шагнула к порогу и вдруг… кресты стали один за другим переворачиваться. Прямо как в кино «Заклятье-2». Я вживую такого никогда не видела и от любопытства подвисла. А Илинка затряслась всем телом, с диким ужасом вылупилась на меня и указала пальцем:
— Ведьма! Батюшки… ох… Нечистая!
Я выскочила на крыльцо и ретировалась в участок. Очень хотелось сделать две вещи: допросить каким-нибудь образом Флорику и потрясти за грудки Мариана: какого дьявола, собственно, происходит?!
Глава 4. Девочка с косичками
В тёмном участке за стойкой сидел и курил хмурый Антон. От света настольной лампы его седые волосы золотились, а на лице чётче обозначились морщины. На столе лежала раскрытая новая папка и лист протокола, который Калдарару старательно заполнял.Я плюхнулась рядом, достала ноут и принялась перекидывать материалы допроса, чтобы приобщить к делу. Какое-то время тишину нарушал только скрип его ручки и шум вентилятора ноута.
— Допрашивал? — не утерпела я.
Антон кивнул.
— И какой мотив?
— Молчит она, — неохотно отозвался он.
— Как молчит? — я вспомнила, как Лалка говорила, что мать ни разу ни словечка не произнесла. — Я же слышала, как он колыбельную пела, когда мы вошли!
Антон бросил за меня быстрый взгляд:
— Значит, пережарилась в участке. Езжай давай домой.
— Ну вообще-то я допросить Флорику приехала!
— Да ладно?
— И мотив у меня есть, потому что я дочку Флорики уже допросила!
— И какой же мотив?
Я молча включила запись допроса на словах Лалки о том, что матери не нравилось внезапное внимание отца к ней.
Антон только хмыкнул.
— И как ты немую разговоришь?
— Есть многое, мой друг, Горацио… — задрав нос, процитировала я.
Страница 4 из 25
