Фандом: Ориджиналы. Неугомонной Кассандре Деменитру на голову сваливается новое преступление — убийство с особой жестокостью. Убийца в камере, но Кассандра почему-то не торопится отдавать её на суд высших сил. Мариан дал ей всего три дня, чтобы уточнить окончательный приговор. Всё, что есть у Кассандры — это три дня и чертовщина, которая начинает твориться вокруг. А масла в огонь подливает начальник — Антон Калдарару, влюблённый в Кассандру…
Добавить в моё избранное
87 мин, 53 сек 15400
Почуяв бедром прямую угрозу в штанах незнакомца, я нежно прижала его к себе и вломила коленом в пах. А когда он предсказуемо согнулся со сдавленным стоном, сложила пальцы в замок да и зарядила сверху локтями между лопаток. Для надёжности.
И тут снова включилось питание. Лампы в пыльных плафонах коридора замигали, вспыхнули и надсадно загудели, как растревоженный улей. Гунари ругался на чём свет стоит, изрыгая цыганские проклятья. Он толкал перед собой в камеру ошарашенную Флорику. А передо мной на полу скорчился мой начальник — Антон Калдарару. Рядом валялся фонарик и ноут.
«Приехали. Ну вот щас и этот меня уволит. Зашибись».
— Хорошая реакция, Деменитру, — просипел Антон. — В следующий раз сначала дам тебе по башке, а потом уже буду досматривать на предмет повреждений…
— А мы не на школьной дискотеке, чтобы ты меня по углам тискал.
— Я же думал, что там случилось с тобой… дура…
Я помогла ему подняться и проверила ноут. Машинка моя, к моему великому облегчению, послушно включилась, вентиляторы запели. Антон с интересом посмотрел запись допроса, но прокомментировал неожиданно:
— Опасная ты баба, Каська. Лампочки от тебя взрываются.
— Почему от меня? Может, это Флорика своим пением потусторонним?
— Отставить галлюцинации. Не слышишь, что ли — мычит она, а не поёт. А ты, Каська, брось эту привычку — казённое имущество портить. Я эту лампочку сам давеча ввернул. Новенькая она.
Расчудесно-то как. Сначала кресты переворачиваются, а сейчас лампочки взрываются. А что дальше? Стигматы? Или обряд экзорцизма?
Я сделала себе копию рисунка Флорики и всё смотрела на него, смотрела, пытаясь понять, почему она нарисовала девочку с косичками, ведь у Лалки косичек не было.
— Держи. В случае чего набери. Номер короткий, наши ребята доедут быстро.
— Она не нападёт. Она уже сделала всё, что хотела…
— Возьми, я сказал!
Он сохранил этот номер в моём телефоне на быстром наборе и только тогда покинул наконец участок. И даже когда вышел, долго стоял на крыльце, будто что-то мешало ему уйти.
Оставшись одна, я притащила Флорике чай и печенье, но она мирно сопела на деревянной лавке. Пришлось оставить всё на полу у решётки. Я была уверена, что она не нападёт, но правила есть правила: в одиночку к арестованному в камеру заходить нельзя.
В дежурке я подключила разрядившийся ноут к розетке и принялась строчить запросы на семью Марешей: в адресный стол, в ближайшие школы, в Констанц, в Бухарест. Переформатировала запись допроса в стенограмму и приобщила к делу, подшила рисунки в папку. Мысли лезли в голову поганые: о том, что дальше отчебучит Антон, что Мариана я больше не увижу никогда — и я гнала их куда подальше. Хватит. Задолбали!
Ночь выдалась тихой. Телефон молчал, и это было странно. Потому что хотя бы через день звонят из соседнего с Кнышем посёлка, там, где цыганские деревни — кто-то пропал, обокрали, убили, избили, не поделили. Но сегодня висела гулкая и густая тишина. До странности непривычная, даже местные подростки не орали за оградой. Только треск цикад врывался в распахнутые окна.
Около четырёх я начала засыпать. Клевала носом, делала зарядку, потом снова клевала. Потом плюнула и потащилась к камерам, проведать как там Флорика.
И уже в коридоре почувствовала, как реальность… двоится, меняется. А за спиной услышала такой знакомый и родной голос:
— Когда в тебе слабеет вера
И одиноко, хоть кричи,
Отринь тоску и Люцифера
В свои объятья заключи!
Я обернулась. Мариан, дико прекрасный Мариан в чёрной куртке и, кажется, чёрных брюках, медленно подходил ко мне. Будто не было того ужаса в доме Леви, поцелуя в доме Папандреу и жарких ночей в моей спальне. Будто не было ничего. И чужие мы друг другу.
Чтобы не дать ему запудрить мозги, я сходу обвиняюще бросила:
— Ты знал, что Нану меня в Констанц не переведёт. Ты всё знал.
Мариан широко улыбнулся, блеснув в темноте ярко-голубыми глазами.
— Здесь ты нужнее, Кася.
Злость подкатила к горлу горьким комком.
— Ты ведь даже не ко мне пришёл.
И тут снова включилось питание. Лампы в пыльных плафонах коридора замигали, вспыхнули и надсадно загудели, как растревоженный улей. Гунари ругался на чём свет стоит, изрыгая цыганские проклятья. Он толкал перед собой в камеру ошарашенную Флорику. А передо мной на полу скорчился мой начальник — Антон Калдарару. Рядом валялся фонарик и ноут.
«Приехали. Ну вот щас и этот меня уволит. Зашибись».
— Хорошая реакция, Деменитру, — просипел Антон. — В следующий раз сначала дам тебе по башке, а потом уже буду досматривать на предмет повреждений…
— А мы не на школьной дискотеке, чтобы ты меня по углам тискал.
— Я же думал, что там случилось с тобой… дура…
Я помогла ему подняться и проверила ноут. Машинка моя, к моему великому облегчению, послушно включилась, вентиляторы запели. Антон с интересом посмотрел запись допроса, но прокомментировал неожиданно:
— Опасная ты баба, Каська. Лампочки от тебя взрываются.
— Почему от меня? Может, это Флорика своим пением потусторонним?
— Отставить галлюцинации. Не слышишь, что ли — мычит она, а не поёт. А ты, Каська, брось эту привычку — казённое имущество портить. Я эту лампочку сам давеча ввернул. Новенькая она.
Расчудесно-то как. Сначала кресты переворачиваются, а сейчас лампочки взрываются. А что дальше? Стигматы? Или обряд экзорцизма?
Я сделала себе копию рисунка Флорики и всё смотрела на него, смотрела, пытаясь понять, почему она нарисовала девочку с косичками, ведь у Лалки косичек не было.
Глава 5. Когда в тебе слабеет вера И одиноко, хоть кричи, Отринь тоску и Люцифера В свои объятья заключи
Рассказ о том, как я изгоняла Антона и Гунари по домам, повторяя, что сегодня по графику моё дежурство, достоин отдельного эпичного полотна. Гунари вяло ворчал, аргументируя тем, что я остаюсь наедине с убийцей. Я молча демонстрировала ему табельное и упаковку кофе во втором ящике. Калдарару шипел и грозился влепить строгий выговор за неподчинение или, на худой конец, за порчу имущества. Ему я ласково шепнула на ухо статью за домогательства и ещё раз упрямо постучала по графику, распечатанному на стене. Когда он всё же понял, что меня не сдвинуть с места, куда-то позвонил и сунул мне бумажку с чьим-то телефоном.— Держи. В случае чего набери. Номер короткий, наши ребята доедут быстро.
— Она не нападёт. Она уже сделала всё, что хотела…
— Возьми, я сказал!
Он сохранил этот номер в моём телефоне на быстром наборе и только тогда покинул наконец участок. И даже когда вышел, долго стоял на крыльце, будто что-то мешало ему уйти.
Оставшись одна, я притащила Флорике чай и печенье, но она мирно сопела на деревянной лавке. Пришлось оставить всё на полу у решётки. Я была уверена, что она не нападёт, но правила есть правила: в одиночку к арестованному в камеру заходить нельзя.
В дежурке я подключила разрядившийся ноут к розетке и принялась строчить запросы на семью Марешей: в адресный стол, в ближайшие школы, в Констанц, в Бухарест. Переформатировала запись допроса в стенограмму и приобщила к делу, подшила рисунки в папку. Мысли лезли в голову поганые: о том, что дальше отчебучит Антон, что Мариана я больше не увижу никогда — и я гнала их куда подальше. Хватит. Задолбали!
Ночь выдалась тихой. Телефон молчал, и это было странно. Потому что хотя бы через день звонят из соседнего с Кнышем посёлка, там, где цыганские деревни — кто-то пропал, обокрали, убили, избили, не поделили. Но сегодня висела гулкая и густая тишина. До странности непривычная, даже местные подростки не орали за оградой. Только треск цикад врывался в распахнутые окна.
Около четырёх я начала засыпать. Клевала носом, делала зарядку, потом снова клевала. Потом плюнула и потащилась к камерам, проведать как там Флорика.
И уже в коридоре почувствовала, как реальность… двоится, меняется. А за спиной услышала такой знакомый и родной голос:
— Когда в тебе слабеет вера
И одиноко, хоть кричи,
Отринь тоску и Люцифера
В свои объятья заключи!
Я обернулась. Мариан, дико прекрасный Мариан в чёрной куртке и, кажется, чёрных брюках, медленно подходил ко мне. Будто не было того ужаса в доме Леви, поцелуя в доме Папандреу и жарких ночей в моей спальне. Будто не было ничего. И чужие мы друг другу.
Чтобы не дать ему запудрить мозги, я сходу обвиняюще бросила:
— Ты знал, что Нану меня в Констанц не переведёт. Ты всё знал.
Мариан широко улыбнулся, блеснув в темноте ярко-голубыми глазами.
— Здесь ты нужнее, Кася.
Злость подкатила к горлу горьким комком.
— Ты ведь даже не ко мне пришёл.
Страница 6 из 25
