Фандом: Гарри Поттер. Бегал от него ещё месяц. Потом бегать надоело, вернулся. Было открыто. Вот, в общем, и всё. Если не считать того, что мы ругались и спорили так, что стены сотрясались от заклинаний.
Добавить в моё избранное
26 мин, 50 сек 3514
Есть ли что-то, перед чем я не остановлюсь? Нет.
— Есть, — возразил Грейвз. — Ты остановишься передо мной.
— Ещё чего не хватало.
— Остановишься, и не спорь, — строго сказал Грейвз. — А теперь будь добр, почини фасадную стену и пойдём ужинать.
Выгнать Гриндевальда после того, как тот сам явился к нему с просьбой объяснить его ошибки, было бы весьма недальновидно. Оставшись без присмотра, тот непременно наворотил бы дел — с него вполне сталось бы, скажем, подменить Президента, и Грейвз отлично сознавал, что за ним нужен был глаз да глаз. Но что делать, если своих ошибок Гриндевальд в упор не видел, считая неумение строить планы талантом к импровизации, а привычку ничтоже сумняшеся нарушать закон — признаком силы?
Нет, такое зло нужно было держать как можно ближе, к тому же между ними всё ещё оставалось много непрояснённого.
— Ты спрашивал меня только про Статут, — заметил Грейвз за ужином. — Я в силу своих способностей постарался донести до тебя, по каким причинам он должен быть сохранён. Также я упомянул о твоих недоработках. Но если ты не хочешь слушать, зачем пришёл?
Гриндевальд посмотрел на него так, что Грейвз заподозрил: не сдались ему никакие объяснения, ему нужен только он сам — как развлечение, как любовник, как ценный трофей. От этой мысли стало жутковато. В принципе, ничто не мешало Гриндевальду превратить его, скажем, в серебряную ложку, сунуть в жилетный карман и забрать с собой в Европу. Теперь-то Грейвза никто не найдёт. А кто был в этом виноват? Только он сам! Давно следовало написать чистосердечное признание и самому сесть в тюрьму, а не привечать в своем доме врага и международного преступника!
Ощущение, надо сказать, было потрясающее: одно дело отдать ужин врагу целиком, и совсем другое — сидеть за ужином вместе.
Словно почувствовав чужой страх, Гриндевальд накрыл его руку своей.
— Не переживай, — сказал он. — Если твои тебя поймают, ты всегда можешь рассчитывать на мою помощь.
Грейвз бросил вилку и уткнулся лицом в ладони, не заботясь о том, что жест выдаст его отчаяние.
— Что ты со мной сделал? — спросил он. — И что я позволил тебе с собой сделать?
Гриндевальд серьёзно посмотрел на него.
— Я не стану говорить, что ты сам во всём виноват, — ответил он. — Ты и сам себе это говоришь. Но ты зря пытаешься взять меня под контроль, с этим у тебя ничего не выйдет. Я пришёл за информацией.
— Сдаётся мне, — глухо сказал Грейвз, — что ты пришёл не только за этим.
Гриндевальд аккуратно сжал его запястье, заставляя отнять руки от лица, и Грейвз машинально поднял глаза, ловя его взгляд.
— Не только, — усмехнулся Гриндевальд. — Ты верно догадался — когда-то я промышлял поиском артефактов, да и сейчас не прочь разыскать стоящую вещь. Я люблю всё красивое, а когда красивое ещё и полезно…
— Значит, ты и меня считаешь вещью? — переспросил Грейвз.
Ему казалось, что он попал в паутину, свитую из его же страстей, и петли этой паутины уже начинали больно давить на горло. Его тянуло к Гриндевальду; установившаяся между ними связь была преступной и опасной — но если он мог повлиять на дальнейшие события, по мере сил направляя и обманывая своего противника и партнера по этой авантюре, то он обязан был это сделать.
— Нет, — после долгого молчания ответил Гриндевальд. — Не считаю.
— Тогда зачем я тебе? — спросил Грейвз. Сейчас окажется, что просто так, из любопытства, ради азарта.
— Ты красивый и умный, — просто сказал Гриндевальд.
— А мне казалось, что ты политику и свои цели ставишь превыше всего, — поддел Грейвз, вовсе не ждавший настолько откровенного ответа.
— Я же сказал про «красиво и полезно одновременно». А с тобой ещё и интересно.
— Интересно смотреть, как я дёргаюсь?
— А ты дёргаешься? — с интересом спросил Гриндевальд.
— А ты бы не дёргался на моём месте, зажатый между долгом и…
— И? И чем?
Грейвз прикусил язык, но было уже поздно.
— И любопытством, — неохотно закончил он.
— Теперь ты понимаешь, что мы похожи больше, чем ты думал? — оживился Гриндевальд. — Для тебя твой азарт тоже стоит выше долга. Которого, впрочем, у меня самого нет вовсе, чему я несказанно рад.
— С чего ты взял?
— Потому что в противном случае я бы уже давно сидел в тюрьме, — весело сказал Гриндевальд, указывая на него вилкой. — В вашей или, может, уже в родной швейцарской, если бы господа из Конгресса успели подсуетиться. Только знаешь в чем загвоздка с этой занятной картиной? Я что-то не вижу здесь толпы авроров.
Грейвз вскинул руки в бессильном жесте.
— Ты выиграл, — признал он. — Я стал преступником, как ты этого хотел, едва ли не твоим сторонником… по крайней мере, пособником… я унижен, осквернён и связан по рукам и ногам. Чего ты хочешь ещё?
— Есть, — возразил Грейвз. — Ты остановишься передо мной.
— Ещё чего не хватало.
— Остановишься, и не спорь, — строго сказал Грейвз. — А теперь будь добр, почини фасадную стену и пойдём ужинать.
Выгнать Гриндевальда после того, как тот сам явился к нему с просьбой объяснить его ошибки, было бы весьма недальновидно. Оставшись без присмотра, тот непременно наворотил бы дел — с него вполне сталось бы, скажем, подменить Президента, и Грейвз отлично сознавал, что за ним нужен был глаз да глаз. Но что делать, если своих ошибок Гриндевальд в упор не видел, считая неумение строить планы талантом к импровизации, а привычку ничтоже сумняшеся нарушать закон — признаком силы?
Нет, такое зло нужно было держать как можно ближе, к тому же между ними всё ещё оставалось много непрояснённого.
— Ты спрашивал меня только про Статут, — заметил Грейвз за ужином. — Я в силу своих способностей постарался донести до тебя, по каким причинам он должен быть сохранён. Также я упомянул о твоих недоработках. Но если ты не хочешь слушать, зачем пришёл?
Гриндевальд посмотрел на него так, что Грейвз заподозрил: не сдались ему никакие объяснения, ему нужен только он сам — как развлечение, как любовник, как ценный трофей. От этой мысли стало жутковато. В принципе, ничто не мешало Гриндевальду превратить его, скажем, в серебряную ложку, сунуть в жилетный карман и забрать с собой в Европу. Теперь-то Грейвза никто не найдёт. А кто был в этом виноват? Только он сам! Давно следовало написать чистосердечное признание и самому сесть в тюрьму, а не привечать в своем доме врага и международного преступника!
Ощущение, надо сказать, было потрясающее: одно дело отдать ужин врагу целиком, и совсем другое — сидеть за ужином вместе.
Словно почувствовав чужой страх, Гриндевальд накрыл его руку своей.
— Не переживай, — сказал он. — Если твои тебя поймают, ты всегда можешь рассчитывать на мою помощь.
Грейвз бросил вилку и уткнулся лицом в ладони, не заботясь о том, что жест выдаст его отчаяние.
— Что ты со мной сделал? — спросил он. — И что я позволил тебе с собой сделать?
Гриндевальд серьёзно посмотрел на него.
— Я не стану говорить, что ты сам во всём виноват, — ответил он. — Ты и сам себе это говоришь. Но ты зря пытаешься взять меня под контроль, с этим у тебя ничего не выйдет. Я пришёл за информацией.
— Сдаётся мне, — глухо сказал Грейвз, — что ты пришёл не только за этим.
Гриндевальд аккуратно сжал его запястье, заставляя отнять руки от лица, и Грейвз машинально поднял глаза, ловя его взгляд.
— Не только, — усмехнулся Гриндевальд. — Ты верно догадался — когда-то я промышлял поиском артефактов, да и сейчас не прочь разыскать стоящую вещь. Я люблю всё красивое, а когда красивое ещё и полезно…
— Значит, ты и меня считаешь вещью? — переспросил Грейвз.
Ему казалось, что он попал в паутину, свитую из его же страстей, и петли этой паутины уже начинали больно давить на горло. Его тянуло к Гриндевальду; установившаяся между ними связь была преступной и опасной — но если он мог повлиять на дальнейшие события, по мере сил направляя и обманывая своего противника и партнера по этой авантюре, то он обязан был это сделать.
— Нет, — после долгого молчания ответил Гриндевальд. — Не считаю.
— Тогда зачем я тебе? — спросил Грейвз. Сейчас окажется, что просто так, из любопытства, ради азарта.
— Ты красивый и умный, — просто сказал Гриндевальд.
— А мне казалось, что ты политику и свои цели ставишь превыше всего, — поддел Грейвз, вовсе не ждавший настолько откровенного ответа.
— Я же сказал про «красиво и полезно одновременно». А с тобой ещё и интересно.
— Интересно смотреть, как я дёргаюсь?
— А ты дёргаешься? — с интересом спросил Гриндевальд.
— А ты бы не дёргался на моём месте, зажатый между долгом и…
— И? И чем?
Грейвз прикусил язык, но было уже поздно.
— И любопытством, — неохотно закончил он.
— Теперь ты понимаешь, что мы похожи больше, чем ты думал? — оживился Гриндевальд. — Для тебя твой азарт тоже стоит выше долга. Которого, впрочем, у меня самого нет вовсе, чему я несказанно рад.
— С чего ты взял?
— Потому что в противном случае я бы уже давно сидел в тюрьме, — весело сказал Гриндевальд, указывая на него вилкой. — В вашей или, может, уже в родной швейцарской, если бы господа из Конгресса успели подсуетиться. Только знаешь в чем загвоздка с этой занятной картиной? Я что-то не вижу здесь толпы авроров.
Грейвз вскинул руки в бессильном жесте.
— Ты выиграл, — признал он. — Я стал преступником, как ты этого хотел, едва ли не твоим сторонником… по крайней мере, пособником… я унижен, осквернён и связан по рукам и ногам. Чего ты хочешь ещё?
Страница 2 из 8
