Чёртово колесо

Зануда Розье уснул прямо в кресле. Задание выполнено, в небе осталась Метка, Господин будет доволен — больше его ничего не интересовало.

Рабастан поглядывал на часы, зевал и жаловался, что ему через два часа надо на работу в Министерство. Как человек, занимающийся политикой, он не имел права вызывать хотя бы малейшее подозрение. Слишком многое от него зависело.

Я же был вольной птицей, поэтому, попрощавшись со всеми, направился к выходу из поместья. Хотелось пройтись до границы аппарационного барьера, проветрить голову и подумать, что делать дальше. Сегодня я ещё на шаг приблизился к своей цели, но если я её достигну, то дороги назад уже не будет.

Беллатрикс догнала меня у самой двери, поймала за руку, окутала ароматом бергамота, фрезии и дыма и попросила:

— Останься.

— Мне домой надо, Белла.

Я ласково заправил ей за ухо выбившийся из прически локон. Не удержавшись, провёл пальцами по щеке, наслаждаясь нежностью кожи. А она нетерпеливо мотнула головой и повторила:

— Останься! — не просьба, приказ.

— Зачем?

— Тебя там никто не ждёт, Барти, а здесь есть я.

Вздохнул тяжело, устало. Притянул её к себе, крепко обнял, уткнулся лицом в волосы, вдохнул запах дорогих духов и понял, что сегодня подумать не получится. А завтра… Завтра будет поздно.

Моя мать собирала музыкальные шкатулки: большие и маленькие, с танцующими балеринами, порхающими феями, волшебными птицами — все они занимали своё почётное место на полке. Но одна из них, вырезанная из клёна и искусно украшенная цветами шиповника, была гордостью коллекции. Мелодия, подобно песне сирен, гипнотизировала, увлекала, заставляя раз за разом заводить механизм.

Помню, она стояла на камине в гостиной в окружении семейных колдографий и серебряных статуэток гиппогрифов. Когда во мне впервые проснулась стихийная магия, я разнёс всё, что было в комнате. Стёкла разбились, осыпавшись на пол колючими осколками, все хрустальные предметы лопнули, словно переспелые плоды, а безделушки разбросало по углам, сплющив и раздавив. Досталось и шкатулке. Смятая, как будто на ней станцевал тролль, с обломанными цветами шиповника, она всё же продолжала играть. Возможно, именно это спасло меня от гнева матери, ведь в нашей семье вещи любили гораздо сильнее, чем людей.

Тогда мне было семь. Сейчас — девятнадцать, но ничего не изменилось. Общие ужины в пятницу вечером, отец, который живёт на работе и изредка приходит домой, тем самым делая нам одолжение, мать, коллекционирующая шкатулки, в попытке разогнать их музыкой невыносимую, удушающую тишину. И я — сплошное разочарование, которое сбежало при первом же удобном случае, лишь бы не оставаться в «родных» стенах.

Но от Бартемиуса Крауча-старшего сложно скрыться. Он выбил мне должность в Министерстве, заставив работать с бумагами, присылал еженедельное письмо, где сообщал, какой приём или званый ужин я должен посетить, и каждый раз ставил в конце размашистую подпись, словно я — его подчинённый, а не родной сын.

Иногда я любил гулять по Косому переулку в одиночестве: рассматривать витрины, выпить стаканчик огневиски в Дырявом котле и съесть мороженое в кафе Фортескью. Но все рано или поздно приедалось. Как-то раз я рискнул наведаться в Лютный переулок. Меня поразил контраст: серые обшарпанные стены, волшебники, кутающиеся в темные мантии и прячущие лица под капюшонами и широкополыми шляпами. Нигде не было видно ярких вывесок, не слышно привычного шума и смеха. Лютный был похож на муравейник, со своими правилами и законами. Я чувствовал себя в нем жуком, чья зеленая мантия буквально кричала, что я здесь чужак.

Толкнув дверь ближайшей лавки, я вошел внутрь. За прилавком стоял неприятый тип, с бегающими глазами. Он то и дело промокал платком свою лысину и заискивающе улыбался своей единственной покупательнице. Я видел лишь ее спину и длинные роскошные черные волосы.

Я замер, рассматривая ее неприлично долго и недоумевая, что такая женщина могла забыть в этой дыре. Тем временем продавец отдал ей пакет с покупками, она расплатилась и обернулась.

«Слишком красивая», — была первая мысль, возникшая в моей голове, а вторая не успела появиться. Она заметила меня, улыбнулась, словно давнему знакомому и пошла к выходу.

Я последовал за ней, судорожно соображая, как завязать разговор. Но, оказавшись на улице, она заговорила первой:

— Проводишь?

— Да! — воскликнул я и, смутившись, пробормотал: — конечно, провожу. Вам куда?

Она кивком указала в сторону Косого переулка. По дороге мы не разговаривали, но неловкости я не ощущал. Мы расстались у выхода из переулка, она бросила короткое «спасибо», улыбнулась и аппарировала. А я даже не успел спросить ее имя.

Во второй раз я встретил эту женщину на одном из обязательных приёмов, которые я должен был посещать по воле отца. Ее звали Беллатрикс Лестрейндж.