Фандом: Шерлок Холмс и Доктор Ватсон. «Судьба долго миловала меня и вот, когда я почти достиг тридцатилетнего рубежа, догнала и поразила в сердце — самым изощрённым образом».
Добавить в моё избранное
32 мин, 30 сек 6762
Я не мог не радоваться, но испытывал уколы совести. Для него работа была удовольствием, страстью, вдохновением, но при этом несла помощь людям — я уже не говорю о такой вещи, как презренный металл, без которого не проживёшь. Холмс иногда говаривал, что потребности у него скромные, и заработать на кусок хлеба с маслом он всегда сможет, даже если его профессия станет вдруг не нужна. Я не сомневался, что с его многочисленными талантами он не останется на мели.
Не всегда я оказывался спутником Холмса в расследованиях. Случалось, он уходил из дома один, чтобы собрать нужные сведения или провести слежку. Это требовало вхождения в роль. Холмс долго гримировался у себя в спальне, а я размышлял, какой образ он создаст: пожилого джентльмена из высших слоёв общества, добропорядочного буржуа или простого мастерового? В зависимости от результата я мог догадаться, в какой район города занесёт Холмса очередное дело. И если из его спальни выходил грубый и оборванный тип, с давно немытой физиономией, лохматый и небритый — значит, мне предстояло провести несколько беспокойных часов, думая, всё ли благополучно с другом в городских трущобах?
Однажды в конце августа Холмс ушёл из дома с утра и не вернулся к ужину. На моей памяти это был первый подобный случай. Конечно, мой друг мог бы постоять за себя, и всё же неизвестность меня пугала — главным образом потому, что я просто не представлял себе, к кому обращаться в случае чего за помощью. Время приближалось к полуночи, а Холмс всё не появлялся. Я сидел в гостиной, заполненной табачным дымом и, кажется, выпил намного больше, чем обычно себе позволял. Когда газовый рожок уже еле мерцал сквозь серую завесу, я, наконец, открыл окно, впуская в комнату прохладный ночной воздух. В гостиной похолодало, но я не стал разжигать камин, а только закутался в плед, сидя так, чтобы держать в поле зрения часы. Мысли, от которых я так упорно отмахивался, вдруг разом нахлынули на меня.
И начались мои ночные мучения с раздумий о работе. Я исправно читал медицинские журналы, чтобы не отстать от жизни, но как быть с практикой? Стэмфорд упорно зазывал в Бартс. Что мне мешало? Я представлял себе, как поутру стану уезжать в госпиталь. Без ложной скромности могу сказать, что я хороший врач и умелый хирург. Мне быстро удалось бы восстановить прежние навыки и добиться успеха. Разве не мой долг — вернуться к профессии? Но, перефразируя Августина, я иногда думал: «Господи, сделай меня вновь врачом, но только не сейчас». Заняться своим прямым делом означало бы лишиться возможности помогать Холмсу — хорошо, пусть не помогать! Какой из меня помощник? Но зачем-то ведь моё участие в расследованиях было ему необходимо. Он намекал, что для него важна дружеская поддержка. Я бы не слишком обольщался и принимал всё за чистую монету, если бы не одно обстоятельство: за целое лето я лишь единожды видел в руках Холмса шприц. Возможно, я приписывал себе несуществующие заслуги, но порой чувствовал свою ответственность за благополучие Холмса, хотя он никоим образом не уполномочивал меня становиться его врачом, нянькой или кем там ещё. Друзья порой оказываются связанными общим делом, и всё же у каждого остаётся изрядная доля своей собственной жизни. У меня не было семьи, не осталось родных, а все свои знакомства я бы с лёгкостью отринул, если бы понадобилось, ради друга. «Но просто ли друга?» — нередко думал я.
Порой я ловил себя на том, что украдкой наблюдаю за Холмсом. Не просто наблюдаю, а любуюсь им. Я изучал его жесты, тончайшую игру настроений, отражающуюся в движениях губ и бровей. И боюсь, что когда он вскакивал и кидался к вешалке за пальто и шляпой, поторапливая меня своей коронной фразой «Игра началась!», моё сердце билось сильнее не только от предвкушения грядущих приключений и азарта. И что же мне было делать?
Посмотрев на часы, я почувствовал, как по позвоночнику моему поползла волна холода. Уже второй час. Если подумать, Холмс мог заночевать где угодно — например, в каких-нибудь меблированных комнатушках Ист-Энда, раз уж он изображал обитателя этой части города. Я пытался успокоить себя; встал и закрыл для начала окно, чтобы не дрожать хотя бы от ночного воздуха. Рискуя навлечь на себя утром неудовольствие миссис Хадсон, я растопил камин. Удивляюсь, как я не забыл открыть заслонку. От тепла меня разморило. Я клевал носом, вздрагивал и просыпался, когда мне казалось, что под окнами слышится цокот копыт или внизу открылась входная дверь.
Утром, часов в девять, миссис Хадсон растолкала меня — спящего у погасшего камина.
— Доктор, что это с вами? — с упрёком спросила она, указывая на бутылку и бокал на столике. — Вам телеграмма.
Я схватил жёлтый телеграфный бланк, вскрыл его, прочитал короткое «буду вечером» и издал глубокий вздох облегчения.
— Это от Холмса, — пояснил я. — Он не ночевал сегодня дома.
— Вот оно что! Так вы беспокоились о нём? Решили: с ним что-то стряслось? А я думала, что он вернулся ночью.
Не всегда я оказывался спутником Холмса в расследованиях. Случалось, он уходил из дома один, чтобы собрать нужные сведения или провести слежку. Это требовало вхождения в роль. Холмс долго гримировался у себя в спальне, а я размышлял, какой образ он создаст: пожилого джентльмена из высших слоёв общества, добропорядочного буржуа или простого мастерового? В зависимости от результата я мог догадаться, в какой район города занесёт Холмса очередное дело. И если из его спальни выходил грубый и оборванный тип, с давно немытой физиономией, лохматый и небритый — значит, мне предстояло провести несколько беспокойных часов, думая, всё ли благополучно с другом в городских трущобах?
Однажды в конце августа Холмс ушёл из дома с утра и не вернулся к ужину. На моей памяти это был первый подобный случай. Конечно, мой друг мог бы постоять за себя, и всё же неизвестность меня пугала — главным образом потому, что я просто не представлял себе, к кому обращаться в случае чего за помощью. Время приближалось к полуночи, а Холмс всё не появлялся. Я сидел в гостиной, заполненной табачным дымом и, кажется, выпил намного больше, чем обычно себе позволял. Когда газовый рожок уже еле мерцал сквозь серую завесу, я, наконец, открыл окно, впуская в комнату прохладный ночной воздух. В гостиной похолодало, но я не стал разжигать камин, а только закутался в плед, сидя так, чтобы держать в поле зрения часы. Мысли, от которых я так упорно отмахивался, вдруг разом нахлынули на меня.
И начались мои ночные мучения с раздумий о работе. Я исправно читал медицинские журналы, чтобы не отстать от жизни, но как быть с практикой? Стэмфорд упорно зазывал в Бартс. Что мне мешало? Я представлял себе, как поутру стану уезжать в госпиталь. Без ложной скромности могу сказать, что я хороший врач и умелый хирург. Мне быстро удалось бы восстановить прежние навыки и добиться успеха. Разве не мой долг — вернуться к профессии? Но, перефразируя Августина, я иногда думал: «Господи, сделай меня вновь врачом, но только не сейчас». Заняться своим прямым делом означало бы лишиться возможности помогать Холмсу — хорошо, пусть не помогать! Какой из меня помощник? Но зачем-то ведь моё участие в расследованиях было ему необходимо. Он намекал, что для него важна дружеская поддержка. Я бы не слишком обольщался и принимал всё за чистую монету, если бы не одно обстоятельство: за целое лето я лишь единожды видел в руках Холмса шприц. Возможно, я приписывал себе несуществующие заслуги, но порой чувствовал свою ответственность за благополучие Холмса, хотя он никоим образом не уполномочивал меня становиться его врачом, нянькой или кем там ещё. Друзья порой оказываются связанными общим делом, и всё же у каждого остаётся изрядная доля своей собственной жизни. У меня не было семьи, не осталось родных, а все свои знакомства я бы с лёгкостью отринул, если бы понадобилось, ради друга. «Но просто ли друга?» — нередко думал я.
Порой я ловил себя на том, что украдкой наблюдаю за Холмсом. Не просто наблюдаю, а любуюсь им. Я изучал его жесты, тончайшую игру настроений, отражающуюся в движениях губ и бровей. И боюсь, что когда он вскакивал и кидался к вешалке за пальто и шляпой, поторапливая меня своей коронной фразой «Игра началась!», моё сердце билось сильнее не только от предвкушения грядущих приключений и азарта. И что же мне было делать?
Посмотрев на часы, я почувствовал, как по позвоночнику моему поползла волна холода. Уже второй час. Если подумать, Холмс мог заночевать где угодно — например, в каких-нибудь меблированных комнатушках Ист-Энда, раз уж он изображал обитателя этой части города. Я пытался успокоить себя; встал и закрыл для начала окно, чтобы не дрожать хотя бы от ночного воздуха. Рискуя навлечь на себя утром неудовольствие миссис Хадсон, я растопил камин. Удивляюсь, как я не забыл открыть заслонку. От тепла меня разморило. Я клевал носом, вздрагивал и просыпался, когда мне казалось, что под окнами слышится цокот копыт или внизу открылась входная дверь.
Утром, часов в девять, миссис Хадсон растолкала меня — спящего у погасшего камина.
— Доктор, что это с вами? — с упрёком спросила она, указывая на бутылку и бокал на столике. — Вам телеграмма.
Я схватил жёлтый телеграфный бланк, вскрыл его, прочитал короткое «буду вечером» и издал глубокий вздох облегчения.
— Это от Холмса, — пояснил я. — Он не ночевал сегодня дома.
— Вот оно что! Так вы беспокоились о нём? Решили: с ним что-то стряслось? А я думала, что он вернулся ночью.
Страница 2 из 9
