Интерлюдия. Туманная осень

Уходил-то он через чёрный ход, как и полагается оборванцу, в которого вырядился.

— Нет, он пишет, что будет только вечером. Конечно, я волновался за него. Сами понимаете, такой район — всякое может случиться.

— Я уже давно подумываю освободить под его гардероб кладовку наверху. Уж эти его живописные лохмотья! Каждый раз приходится прожаривать их, чтобы он не нанёс в дом паразитов. — Ворча, миссис Хадсон удалилась, предупредив, что скоро накроет к завтраку.

Мрачное настроение ночи сменилось у меня лихорадочным ожиданием. Я позавтракал и, хотя в телеграмме ясно было обозначено время возвращения Холмса, не решился выходить из дома и убил день на то, чтобы привести в порядок свои записки. Была у меня ещё одна рукопись — небольшой очерк с воспоминаниями об Афганской кампании, который я надеялся опубликовать хотя бы под псевдонимом. Я перечитывал текст, исправляя кое-какие шероховатости — вяло и без всякого энтузиазма. Конечно, я не выспался и чувствовал себя совершенно разбитым.

Часам к пяти я перебрался на диван. Холмс накануне оставил там небольшую книжицу — сборник стихов. Имя автора мне не говорило ровным счётом ничего. Положив подушки одну на другую, я улёгся, перелистывая страницы. То, что Холмс читает поэзию, однажды стало для меня открытием. И автор к тому же был из новомодных. Сам же я предпочитал лирике сухую прозу.

Ленивым жёлтым мотыльком

Омнибус по мосту ползёт.

Прохожий тут и там снуёт,

Как мошкара пред огоньком.

Соломы золотом блестит

Вдоль пирса баржей караван.

Как шёлк, шафрановый туман

Укрыл береговой гранит, —

прочитал я.

Что ж, поэт (как бишь его? Уайльд?) неплохо передал осеннее настроение. С Темзой, правда, намудрил в третьей строфе. Захлопнув том, я сунул его под подушку и закрыл глаза.

Я заснул так крепко, что ровным счётом ничего не слышал. И даже когда сообразил сквозь дрёму, что меня кто-то укрыл пледом, я не проснулся, а только недовольно повернулся носом к диванной спинке.

Я стряхнул с себя сон окончательно, когда в комнате прибавили света, на плечо мне легла ладонь и я услышал голос Холмса.

— Уотсон, скоро ужин.

Повернув голову, я открыл глаза. Холмс улыбался, склонившись надо мной.

— Вы вернулись! Наконец-то! — не удержался я от восклицания.

Холмс был в халате, воротничок рубашки расстёгнут, влажные волосы зачёсаны назад. Он уже успел принять ванну и даже побрился.

Ладонь с моего плеча он пока не убрал. Расхрабрившись, я накрыл её своей.

— Слава богу, что вы в порядке.

Он взглянул на меня, как мне показалось, с лёгким удивлением, непонятно чем вызванным, потом опустил глаза и осторожно высвободил пальцы.

— Почему же мне не быть в полном порядке? — усмехнулся он, выпрямившись. Отойдя к камину, он взял вишнёвую трубку, но так и не раскурил её. Мне показалось, что он просто хотел чем-то занять руки. — Моя вчерашняя вылазка ничем не грозила. Просто дело заняло больше времени, чем я рассчитывал. Я надеялся, что смогу закончить слежку и вернуться домой. Потом все почтовые отделения закрылись, а посреди ночи я бы не рискнул посылать Уиггинса с запиской.

— Но спасибо, что послали утром телеграмму, — сказал я, садясь на диване.

— За что? — небрежно пожал он плечами. — Уотсон, куда вы дели мою книгу?

— О! — рассмеялся я, доставая том из-под подушки и протягивая его Холмсу.

— Кажется, Уайльд вас не впечатлил, — хмыкнул он, забирая сборник стихов и ставя его на полку.

— Нет, не впечатлил, — ответил я с шутливо покаянной миной. — Миссис Хадсон уже конфисковала ваши живописные лохмотья? Она мечтала их поджарить, то есть прожарить.

Холмс рассмеялся.

— Живописным лохмотьям пришёл конец, увы. Как и парику.

— Да как же вы добрались до дома?

— В Ист-Энде, — пояснил Холмс, — у меня есть комната, куда я могу войти бродягой, а выйти — если не джентльменом, то хотя бы честным пролетарием. Хозяин мне кое-чем обязан. Благодаря мне он не попал на каторгу, так что всегда готов помочь и верен. Раза два это убежище очень меня выручало.

О самом расследовании мой друг предпочитал не распространяться, и я не приставал с вопросами. Нет — значит, нет. За ужином мы говорили о совершенно посторонних вещах — да о том же импрессионизме. Право, в области искусства наши с Холмсом вкусы совершенно не совпадали.

А потом Холмс захандрил. Началось всё с упорного молчания, и оно грозило затянуться. Первые числа сентября выдались тёплыми, и мне совершенно не хотелось сидеть в четырёх стенах. Даже пиликанье на скрипке казалось мне предпочтительнее непонятно чем вызванной мёртвой тишины. Одно радовало: кажется, Холмс не прикасался к кокаину.

Вчера вечером я не выдержал, поднялся к себе, отпер ящик маленького бюро и достал чековую книжку.