Интерлюдия. Туманная осень

— Ещё бы! — буркнул я.

— Я внесу за двоих.

— Ну уж нет! — воскликнул я, глядя на друга со смесью возмущения, стыда и благодарности.

— Почему же нет?

Холмс придвинул своё кресло к моему и сел совсем рядом. Он смотрел на меня с лёгкой усмешкой, но она ничуть не задевала. Это особая усмешка — так смотрят на очень близкого человека, которому готовы простить его небольшие слабости. Главное ведь совсем в другом.

— Давайте будем рассуждать логически. Когда мы бываем в ресторанах, вы платите за себя сами. При этом, если не брать во внимание ваши приступы страсти к игре, вы человек экономный и бережливый, — говорил Холмс. — Вы бы предпочли кухню миссис Хадсон, но составляете мне компанию.

— Не утешайте меня, — попросил я. — И кроме того, когда мы посещаем концерты, билеты на двоих обычно берёте вы. Так что логика тут не поможет.

Холмс вдруг весело рассмеялся.

— Дружище Уотсон, — он тронул меня за плечо. — Я вас понимаю, и вашу щепетильность тоже. Но нужна ли она?

— Наверное…

— Нет, — он покачал головой.

— Спасибо, — вздохнул я.

— Зачем вы благодарите? — он сказал это шёпотом, но со странной горячностью.

Тяжесть, давившая мне на грудь, не поддавалась описанию. Готов ли я был к такому повороту? Кажется, я нашёл отклик тем чувствам, что старался скрывать. И что теперь делать?

— Господи, какой же я трус.

Что уж тут… И так я дошёл до ручки. Закрыв лицо ладонями, я сгорбился в кресле.

— Какой же я трус, — повторил я.

И тут Холмс обнял меня за плечи.

— Не больше, чем я сам, — шепнул он.

Меня слегка качнуло вперёд, я привалился к нему, улыбаясь и смаргивая непрошенные слёзы, благо лица моего он не мог видеть. Я не знал, как всё повернётся, но, кажется, сейчас я переживал самый счастливый момент в своей жизни. Минуту, две или больше мы сидели так — я не знаю. Наверное, ни одно наслаждение в мире не может сравниться с теплом объятий человека, которого ты любишь. И не важно, как любишь — мучила ли страсть или неразделённая нежность. Больше не болело и не мучило.

Звук булькающей воды вывел нас из оцепенения. Мы вскочили; Холмс, смеясь, потушил спиртовку. Какой тут чай? Мы вновь обнялись и застыли посреди гостиной. Сердце у меня заколотилось, ударяясь в грудную клетку Холмса.

— Не будем торопиться, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Ведь незачем, правда? — Не знаю, понял ли он моё молчание правильно, но продолжил: — Вы же знаете, какой я эгоист, Уотсон. — Я улыбнулся. — И собственник. Я ещё успею вас утомить. — Его ладонь коснулась моих волос, и дышать мне вдруг стало легче, и сердце выровняло ритм. — И сейчас я думаю, как эгоист, но позвольте мне сохранить этот вечер в памяти именно таким. Впервые в жизни я обнимаю человека, которого люблю.

Поцелуй был совсем коротким, но он утешал, как глоток прохладной воды истомившегося от зноя человека.

— Джон, — шепнул Холмс. Непередаваемая интонация. Если я попытаюсь описать её, то неизбежно впаду в гордость — ведь она предназначалась мне, а я был совершенно её недостоин. Так произносят «Ты есмь». Мы даже не смогли пожелать друг другу спокойной ночи. Чего мне только стоило уйти к себе!

И вот на следующее утро я робел как мальчишка, стоя у двери спальни и никак не решаясь открыть её. Ещё немного, и я бы просто прислонился без сил к косяку. Так нельзя! Резко выдохнув, я распахнул дверь, выскочил в коридор и оторопел: Холмс стоял у самой лестницы, подпирая плечом стену и засунув руки в карманы халата.

— Как вы долго, Уотсон! Я уже не мог больше ждать вас внизу. — Глаза его смеялись, и ноги сами понесли меня к нему.

Мы лежали в спальне Холмса, на его узкой кровати, тесно прижавшись друг к другу и укрывшись одеялом. Холмс попросил у меня разрешения закурить, я лёг чуть пониже, чтобы ему было удобнее.

Холмс не хотел убирать руку с моих плеч, он передал мне папиросу и чиркнул спичкой. Сделав одну затяжку, я вернул папиросу ему, и вот уже с наших губ исчез вкус друг друга, перебитый табачным дымом. Холмс неторопливо дымил, а у меня появилось время подумать над странностями жизни. При всей разрозненности мысли складывались в удивительно стройную картину.

В размышлениях своих я готов был уподобиться царю Соломону, который не понимал трёх вещей и не постигал четвёртую. Мысли порождались ощущениями. Мне нравилось, как Холмс обнимает меня за плечи — в этом жесте я чувствовал гармонию, успокоение и долю удовлетворённости счастливого собственника, которая мне почему-то льстила.

Я чуть приподнял голову, глядя, как Холмс затягивается, выпускает тонкую струйку дыма, почти не глядя, но безошибочно отводит руку в сторону, чтобы стряхнуть пепел с сигареты в керамическую плошку на прикроватной тумбе.

— Хорошо, — прошептал он, и это был голос абсолютно довольного жизнью человека.