Фандом: Шерлок Холмс и Доктор Ватсон. «Судьба долго миловала меня и вот, когда я почти достиг тридцатилетнего рубежа, догнала и поразила в сердце — самым изощрённым образом».
Добавить в моё избранное
32 мин, 30 сек 6774
И вслед за ним я тоже был готов это признать.
Мы разделись, хотя бы до кальсон, только перед тем, как лечь в постель. Холмс внимательно посмотрел на шрам у меня на плече, и мне почему-то подумалось, что сейчас он поцелует его. Я даже невольно задержал дыхание на мгновенье, когда моё предчувствие оправдалось.
Воспоминания заставляли меня закрывать глаза — не от стыда, а словно таким образом я ещё глубже прятал их в своей душе. За всю жизнь я не получал столько ласки и любви, сколько за двадцать минут нашей торопливой близости за запертыми дверями. Торопливой — не потому, что мы боялись, а потому что оба не могли больше ждать.
Я вспомнил невольно свои прошлые связи. О нет, я никогда не считал себя развратником и охотником за юбками — так поступали все приличные мужчины вокруг. И я гордился, что слежу за здоровьем и за тем, чтобы не причинить какой-либо вред случайным и неслучайным любовницам. И если я и сожалел о чём-то сейчас, то о своей слепоте, ибо слишком понимал теперь разницу. Я был как все, соблюдал видимые приличия, при этом погрязая в грехах. А теперь, согрешив с точки зрения общепринятой морали, я наконец-то узнал, что значит любить.
Папироса у Холмса уменьшилась наполовину. Я позаимствовал её, чтобы ещё раз вдохнуть спасительный дым. Сизый столбик пепла еле держался, и я стряхнул его в плошку, потянувшись через Холмса, я стряхнул его в пепельницу.
— Затушите, если не будете больше, — сказал Холмс, и я ткнул окурком в пепельницу.
Ладонь друга мягко легла мне на спину, он приподнял голову и уткнулся губами в мои волосы. Я не мог не поцеловать его в ответ. Губы после папиросы немного жгло, или же я искусал их недавно в гостиной, стараясь не кричать.
Всё же мы оба немного утомились, поэтому, пользуясь запертыми дверями — ещё раньше Холмс категорически заявил миссис Хадсон, что нас ни для кого нет дома, без всяких исключений, — мы немного поспали, и пробуждение моё было ознаменовано чудесным признанием Холмса, что впервые в его жизни он спал с кем-то в одной постели.
Я ожидал, что для нас настанет период опьянения, но Холмс даже в этом не изменял своей методичности: получается, что наши отношения он ставил на одну доску с работой, без которой жить не мог. Это в остальном он позволял себе безалаберность.
То, как Холмс пытался упорядочить нашу интимную жизнь, меня странно забавляло. И то, как он осторожно, едва ли не применяя тактические приёмы, постепенно склонял меня к полной близости, собираясь окончательно овладеть мной, хотя я совершенно не был против — сам не знаю почему.
Определённо, у Холмса порывы страсти сочетались с периодами подъёма в делах, но он всегда следил, не слишком ли я устал после нашего очередного приключения. Он всегда заранее подготавливал наши маленькие «каникулы», как я это называл, заботясь, чтобы никто не мог помешать, а в остальные дни мы, поддавшись порывам, ограничивались взаимными ласками. Привычка Холмса курить после испытанного удовольствия передалась и мне. Мы устраивались у него в спальне, курили, выпуская дым в потолок, разговаривая обо всём и ни о чём, как всякие влюблённые, и оба были веселы и удивительно молоды — во всяком случае, я себя таковым чувствовал.
«Каникулы» были названы так недаром. Холмс пускался во всяческие эксперименты, и хотя их объектом оказывался я, жалкие понятия о приличиях, жившие ещё в моей голове, сметались его почти мальчишеским задором и восторгом, с которым он наблюдал, как почтенный отставной хирург теряет под ним остатки рассудка — если, конечно, наша позиция позволяла ему наблюдать за моим лицом. И когда он обмякал на мне, тяжело дыша, я ощущал не только его довольство и любовь, но и доверие.
Я никогда не отличался склонностью к иллюзиям, но в наш своеобразный медовый месяц мне стало казаться, что теперь всё пойдёт иначе. В середине октября в делах Холмса внезапно наступила пауза. Сентябрь выдался насыщенным, хотя мой друг и ворчал, что за большую часть дел он взялся исключительно из-за глупого гуманизма, а не потому, что они представляли какой-то особый интерес. Он мог ворчать сколько угодно, мог называть себя глупцом — видимо, глупость заставляла его носиться по всему Лондону, не есть и не спать, когда он пытался помочь одной почтенной вдове в поисках пропавшего завещания, или глупость заставила его поехать на ночь глядя в Хоршем ради того, чтобы осмотреть комнату, послать одну лишь телеграмму и тем самым спасти человека от виселицы. У меня сохранились заметки об этих и других делах, хотя Холмс категорически запрещал мне писать на их основе рассказы.
Однажды с утра я застал друга в приподнятом настроении и поначалу обрадовался, что у него появилось дело. Но оказалось, ничуть не бывало, и оживление Холмса заставило меня насторожиться. А когда за завтраком он почти не притронулся к еде, я почувствовал, что рухнул с небес на землю — и приложился крепко.
Мы разделись, хотя бы до кальсон, только перед тем, как лечь в постель. Холмс внимательно посмотрел на шрам у меня на плече, и мне почему-то подумалось, что сейчас он поцелует его. Я даже невольно задержал дыхание на мгновенье, когда моё предчувствие оправдалось.
Воспоминания заставляли меня закрывать глаза — не от стыда, а словно таким образом я ещё глубже прятал их в своей душе. За всю жизнь я не получал столько ласки и любви, сколько за двадцать минут нашей торопливой близости за запертыми дверями. Торопливой — не потому, что мы боялись, а потому что оба не могли больше ждать.
Я вспомнил невольно свои прошлые связи. О нет, я никогда не считал себя развратником и охотником за юбками — так поступали все приличные мужчины вокруг. И я гордился, что слежу за здоровьем и за тем, чтобы не причинить какой-либо вред случайным и неслучайным любовницам. И если я и сожалел о чём-то сейчас, то о своей слепоте, ибо слишком понимал теперь разницу. Я был как все, соблюдал видимые приличия, при этом погрязая в грехах. А теперь, согрешив с точки зрения общепринятой морали, я наконец-то узнал, что значит любить.
Папироса у Холмса уменьшилась наполовину. Я позаимствовал её, чтобы ещё раз вдохнуть спасительный дым. Сизый столбик пепла еле держался, и я стряхнул его в плошку, потянувшись через Холмса, я стряхнул его в пепельницу.
— Затушите, если не будете больше, — сказал Холмс, и я ткнул окурком в пепельницу.
Ладонь друга мягко легла мне на спину, он приподнял голову и уткнулся губами в мои волосы. Я не мог не поцеловать его в ответ. Губы после папиросы немного жгло, или же я искусал их недавно в гостиной, стараясь не кричать.
Всё же мы оба немного утомились, поэтому, пользуясь запертыми дверями — ещё раньше Холмс категорически заявил миссис Хадсон, что нас ни для кого нет дома, без всяких исключений, — мы немного поспали, и пробуждение моё было ознаменовано чудесным признанием Холмса, что впервые в его жизни он спал с кем-то в одной постели.
Я ожидал, что для нас настанет период опьянения, но Холмс даже в этом не изменял своей методичности: получается, что наши отношения он ставил на одну доску с работой, без которой жить не мог. Это в остальном он позволял себе безалаберность.
То, как Холмс пытался упорядочить нашу интимную жизнь, меня странно забавляло. И то, как он осторожно, едва ли не применяя тактические приёмы, постепенно склонял меня к полной близости, собираясь окончательно овладеть мной, хотя я совершенно не был против — сам не знаю почему.
Определённо, у Холмса порывы страсти сочетались с периодами подъёма в делах, но он всегда следил, не слишком ли я устал после нашего очередного приключения. Он всегда заранее подготавливал наши маленькие «каникулы», как я это называл, заботясь, чтобы никто не мог помешать, а в остальные дни мы, поддавшись порывам, ограничивались взаимными ласками. Привычка Холмса курить после испытанного удовольствия передалась и мне. Мы устраивались у него в спальне, курили, выпуская дым в потолок, разговаривая обо всём и ни о чём, как всякие влюблённые, и оба были веселы и удивительно молоды — во всяком случае, я себя таковым чувствовал.
«Каникулы» были названы так недаром. Холмс пускался во всяческие эксперименты, и хотя их объектом оказывался я, жалкие понятия о приличиях, жившие ещё в моей голове, сметались его почти мальчишеским задором и восторгом, с которым он наблюдал, как почтенный отставной хирург теряет под ним остатки рассудка — если, конечно, наша позиция позволяла ему наблюдать за моим лицом. И когда он обмякал на мне, тяжело дыша, я ощущал не только его довольство и любовь, но и доверие.
Я никогда не отличался склонностью к иллюзиям, но в наш своеобразный медовый месяц мне стало казаться, что теперь всё пойдёт иначе. В середине октября в делах Холмса внезапно наступила пауза. Сентябрь выдался насыщенным, хотя мой друг и ворчал, что за большую часть дел он взялся исключительно из-за глупого гуманизма, а не потому, что они представляли какой-то особый интерес. Он мог ворчать сколько угодно, мог называть себя глупцом — видимо, глупость заставляла его носиться по всему Лондону, не есть и не спать, когда он пытался помочь одной почтенной вдове в поисках пропавшего завещания, или глупость заставила его поехать на ночь глядя в Хоршем ради того, чтобы осмотреть комнату, послать одну лишь телеграмму и тем самым спасти человека от виселицы. У меня сохранились заметки об этих и других делах, хотя Холмс категорически запрещал мне писать на их основе рассказы.
Однажды с утра я застал друга в приподнятом настроении и поначалу обрадовался, что у него появилось дело. Но оказалось, ничуть не бывало, и оживление Холмса заставило меня насторожиться. А когда за завтраком он почти не притронулся к еде, я почувствовал, что рухнул с небес на землю — и приложился крепко.
Страница 6 из 9
