Интерлюдия. Туманная осень

Может быть, теперь я вглядывался в него более пристально или же знал его лучше, но состояние его под кокаином казалось мне неестественным и поэтому пугающим.

— Это правда необходимо? — спросил я вечером, когда он, ничуть меня не стесняясь, сделал себе очередной укол.

— Ах, боже мой, Уотсон, — отмахнулся он, — к чему впадать в панику? Мне просто смертельно скучно.

— Вы не знаете, чем себя занять? Помнится, вы собирались ставить какой-то опыт?

— Пустое. Вы же писатель в какой-то мере. Вы понимаете слово «смертельно»? — он резко развернулся в крутящемся кресле и посмотрел на меня. Зрачки были расширены, и глаза казались тёмными.

— В теории, — ответил я мрачно.

— И тем не менее… — Холмс вскочил и зашагал по комнате. — Представьте себе поэта… Хотя, Уотсон, к чему представлять кого-то? Даже вы, когда пишете, наверняка временами чувствуете вдохновение?

— Даже я… Допустим, какой-то определённый подъём.

— Подъём… Это не то слово. Вдохновение, озарение! — Он сделал широкий жест, и рукав халата заслонил на мгновение газовый светильник перед моими глазами, как будто мимо пролетела какая-то птица. — Поэт может заставить себя сесть за стол и писать — по строчке, по две строчки в день, может заставить себя править написанное, но всё равно — он жизнь отдаст за час, за несколько минут вдохновения. Уотсон, это невозможно сравнить ни с чем! Это невозможно описать!

— Готов поверить, — ответил я. — Хотя бы что такое азарт, я знаю. Но если уж говорить о поэтах, то и графоманы знакомы с вдохновением — боюсь, ничем не замутнённым. А вот гениям есть что терять.

Холмс перестал расхаживать по комнате, застыл напротив меня и рассмеялся.

— Вы, конечно, ублажили моё самолюбие, мой друг. Но, право же, не стоит так беспокоиться по поводу широко используемого стимулятора.

— Я не стану беспокоиться, если вы сможете поклясться, что сначала вспоминаете о скуке, а потом о кокаине, а не наоборот.

— Но разве я прибегаю к нему, когда работаю?

— Нет, — согласился я, думая меж тем, что завтрашний день покажет, просто ли это скука или что-то иное.

Новое утро не принесло никаких улучшений. Период возбуждения к полудню сменился апатией. Я пытался вытащить Холмса на прогулку, пользуясь приличной погодой, но он только отмахнулся, и тогда я сам вышел немного пройтись, а когда вернулся, мой друг опять расхаживал по гостиной. Он пытался чем-то занять себя: немного поиграл на скрипке, что-то писал в тетради, сидя за письменным столом, но потом вырвал листы и сжёг их в пепельнице. Вечером Холмс ненадолго уединился у себя в спальне, а когда вышел, то уселся с ногами в кресло, обхватив колени. Взгляд его был направлен в одну точку, и он словно прислушивался к чему-то. Подойдя, я тронул его за плечо, и он вздрогнул — вернее сказать, его передёрнуло от моего прикосновения.

После минуты мучительной внутренней борьбы врач во мне победил.

— Что с вами? — спросил я.

Холмс посмотрел на меня, и в его взгляде мелькнуло понимание.

— Не принимайте на свой счёт, — сказал он тихо. — Кажется, я немного переборщил.

— Что вы чувствуете? — я присел на корточки, глядя на него.

— Как будто меня кто-то трогает. Или что-то ползает по коже.

Я очень осторожно взял его за запястье.

— У вас учащённый пульс. Он обычно немного выше нормы, а сейчас совсем частит. У вас нет ощущения, что сердце… как бы сказать… трепещет?

Холмс кивнул.

— Это пройдёт, — поморщился он, и я разжал пальцы.

Заняв своё кресло, я смотрел, как он сидит — неподвижно, закрыв глаза, — и думал, грешным делом, что может, на сей раз он возьмётся за ум.

— Вы так и будете сверлить меня взглядом? — зло выдавил Холмс. — Пересядьте хотя бы за письменный стол.

— Хорошо, хорошо, только не волнуйтесь, — пробормотал я, выполняя его требование.

Прибавив света в рожке, я посмотрел на открытую тетрадь с начатым рассказом, обмакнул перо в чернильницу…

— А карандашом нельзя?

— А дышать мне можно? Или это тоже мешает? — я не выдержал.

— Дайте мне плед. — Холмс помолчал, ожидая моей реакции, а потом прибавил: — Пожалуйста.

— Вам холодно?

Взяв с дивана плед, я подошёл к Холмсу. Ветер в наши окна не дул, а от камина приятно плыл жар. Я себя прекрасно чувствовал в халате поверх рубашки.

— Меня знобит, — отозвался Холмс всё тем же раздражённым тоном.

Он немного подался вперёд, и я осторожно накрыл его пледом. Когда я попытался поправить края, Холмс издал невнятное восклицание, и я оставил его в покое. Он сам закутался в плед, став похожим на странное существо в клетчатом коконе.

Вернувшись к письменному столу, я взял карандаш и, чтобы чем-то занять себя, принялся вычитывать написанное, делая пометки.