Мой любимый друг

Постепенно жизнь начала возвращаться в хрупкое тело девушки. Ей стоило немалых усилий, чтобы, наконец, открыть веки. В глаза тут же ударил яркий белый свет, слепя зрачки и заставляя недовольно жмуриться и кривить лицо от недовольства.

Лишь через несколько минут Ева могла нормально видеть. И увиденное дало четкое осознание того, что она находилась в больничной палате. Запах лекарств и хлорки, повисший в воздухе, различные непонятные приборы, зашторенное окно цвета яичной скорлупы и иногда мигающая лампа.

Это-то и дало вспомнить о том, почему она тут. Неприятная и жгучая боль постепенно начала просыпаться в области щек, и девушка легонько коснулась эпицентра плохих ощущений. Пальцы коснулись тонкой линии и хорошо ощутимых швов, которые следовали точно за полосой.

Она знала, что это значило, но не могла ничего вспомнить. Лишь большие распахнутые глаза, блещущие невинным безумием, бросались в голову, создавая море слез на лице Евы.

Она не могла принять этот факт. Не могла поверить, что Джефф все-таки надругался над ее лицом, сотворив из нее уродца из фильма ужасов.

— Зеркало… — молвила она в пустоту и еще раз осмотрелась, ища голодным взглядом заветную вещь.

Но его тут не было. Только светлая часть стены округлой формы напоминала о том, что некогда оно тут было. Видимо, врачи хотели избежать неприятного исхода. Неясно, что может совершить человек, попав в подобную ситуацию.

Впрочем, Ева не долго наслаждалась одиночеством и слезами. Вскоре к ней в палату заглянула медсестра.

— Ох, мисс, вы уже проснулись. — голос у женщины был ласков и приятен. — Я ваша медсестра Роза.

Девушка лишь кивнула и приподнялась на локтях.

— Что… случ… — оборвав речь, Ева зажмурилась, не в силах больше говорить. Мало того, что губы почти не шевелились, так еще и гребанная боль усугубляла положение.

— Что случилось? Вас привезли на рассвете с ужасными порезами на щеках. Говорят, вы чудом выжили в руках этого убийцы. — женщина томно вздохнула и подошла к капельнице, достала шприц с какой-то жидкостью и влила это что-то в прозрачную трубку. — Вам сделали операцию два часа назад, зашили ужасные порезы. Но боюсь, моя дорогая, шрамы останутся на всю жизнь.

Немного помешкав, женщина тепло улыбнулась и молча удалилась из палаты, оставив Еву наедине с собой и своими мыслями.

Она навсегда останется уродом.

Навсегда.

Это был приговор. Клеймо на всей ее только начавшейся жизни. Теперь она была такой же, как и он.

— Лишь внешне… ведь в отличие от него у меня есть душа. — постаралась утешить она себя, пряча нижнюю часть лица под одеялом.

Даже сквозь сочувствие и улыбку на лице Розы она почувствовала ее ужас и отвращение. Заметила, с какими глазами она смотрела на рот и как прыгали ее уголки губ.

Уродец.

Фрик.

Отклоняюшаяся от нормы.

Она стала тем, кем не должна была быть. Стала тем, кого захотел видеть перед собой Джефф.

«Ты стала монстром. И нет смысла утешать себя идиотскими надеждами на лучшее».

Она сдавленно засмеялась. И заплакала, уползая под одеяло. Хотелось спрятаться, чтобы ее никто не видел. Хотелось умереть, чтобы о ней все забыли и поминали добрым словом. Хотелось исчезнуть, чтобы больше не чувствовать боли и отвращения к себе.

Хотелось убить Джеффа, пронзив его гнилое сердце.

Отпустить его черную душу.

Знать, что он страдает не меньше, чем все те люди, у которых он отнял близких и родных.

Но права ли Ева, думая, что убийца счастлив? Знает ли она, как он страдает, когда остается вместе со своим отражением в зеркале, что всегда улыбается ему?

И кто сказал, что убийца может не страдать от одиночества? Страдает каждый. Но не одинок тот, кто так думает. Одинок тот, кто это осознает.

Лишь абсолютное одиночество движет человеком, толкая его на невообразимые поступки. Кто с крыши сиганет, кто до шизофрении дойдет.

Сейчас, пребывая в приятной темноте под одеялом, Ева представляла себе свой внешний облик. Ей все время казалось, что она похожа на актрису, сошедшую на землю в своем ужасном гриме из фильма кошмаров. Наверняка разрез хорошо виден, а едва заметные швы на лице хорошо подчеркивают дугаобразную линию.

Но родной женский голос, раздавшийся в комнате словно ангельская песнь, заставила девушку вернуться к реальности и вылезти наполовину из-под надежного укрытия.

В глазах неприятно рябило, но не так сильно, как это было час назад, когда все предметы сливались в одно белое непроглядное пятно.

— О, дорогая моя… — мисс Лоувел упала на колени рядом с дочкой и обняла ту, прижимаясь к своей кровинке. — Я виновата… это все я… если бы я не отпустила тебя в тот день…

Слова и буквы не могли сказать того, что творилось в душе у матери.