Два генерала

— Надо понимать, после извинения он вас не выставил сразу. Сколько вы пробыли в его комнате?

— Не знаю, минут десять.

— Удивительное долготерпение, — прокомментировал Негри желчно. — Он просил вас о чем-то? Передать какую-то вещь или сообщение, сделать что-нибудь, принести?

— Да, сразу попросил. Только не «нас», а Генри. Чтобы тот сказал Арману, что контрольная еще не проверена, и он ее не отдаст, но с графом поговорит об этом сам.

— Ты подходил к Эбернетти близко? Он видел, что ты вооружен? — Негри кивнул на кобуру с парализатором, висящую у мальчика на ремне. Петр вспомнил, что его сын теперь не расстается с оружием круглые сутки, хотя настоящего, боевого, до принесения присяги ему было пока не положено. — Он интересовался твоим оружием, касался его, расспрашивал у тебя о нем?

— Нет. — Эйрел помотал головой. — То есть да, заметил, и нет, не интересовался. Он вообще больше с Генри разговаривал, ну, пока я сам не вмешался.

— Вмешался?

— Мистер Эбернетти сказал одну неправильную вещь, сэр, — ответил Эйрел твердо. — Я его поправил. Мы немного поговорили… а так мы с Генри хотели сразу уйти.

— О чем именно вы разговаривали?

Парень вдруг точно на полном ходу остановился.

— О всяком… А это так важно?

— Да как тебе сказать… — Негри нехорошо усмехнулся, поймал взгляд мальчика и припечатал: — Караульный сержант, который пришел за тобой, говорил, что услышал за дверью ссору. Так что я хочу узнать от тебя про этот разговор в деталях.

Петр знал, что, когда шеф СБ глядит в упор, от его взгляда порой теряют присутствие духа и закаленные вояки. Эйрел только чуть подался назад, упрямо сжал губы.

— Я не очень помню, сэр. Но мы не ссорились, просто спорили.

— А ты постарайся и вспомни, — добродушно посоветовал ему Негри. — Ты ведь не предпочитаешь фаст-пенту, лорд Форкосиган?

Граф Петр, до этой минуты терпеливо сносивший допрос своего сына и наследника, глухо зарычал. Негри слишком много себе позволяет, даже в шутку. Хотя Эйрел как раз никакой шутки не уловил, сдался и нервно пообещал постараться. И, судя по его стараниям, дело обстояло так.

… Появление молодых лордов в комнате Эбернетти того явно ошеломило. Однако, уяснив, что мальчики не затеяли никакой злой шалости, он выслушал их вполне здраво. Точнее, выслушивать ему пришлось Генри, своего собственного ученика. который, конфузясь, но вполне разумно объяснил, что им здесь понадобилось. В Эйреле учитель, разумеется, узнал героя вчерашнего празднества, но удовлетворился коротким объяснением, что тот здесь «за компанию» и, можно сказать,«как вооруженный эскорт». Особого любопытства к нему Эбернетти не проявил.

Эйрел сам встрял в разговор Генри и его учителя. Хотя говорили они в тот момент о вещах, напрямую его не касавшихся: обсуждали перспективы поступления в Имперскую Академию лорда Форратьера, того самого нетерпеливого молодого человека, который подсылает к учителю в комнату своих младших братьев. Генри в его тринадцать досконально разбираться в таких материях было рановато, но, впрочем, для фора, даже юного, такое знание никогда не помещает.

— … кандидатов отбирать станут строже, и даже знатное имя не будет больше пропуском в Академию, после того, как ее бывший ректор, принц Георг, оказался казнен за участие в заговоре против императора, — разъяснял преподаватель.

— И вовсе не казнен, — непрошено буркнул Эйрел. — Его убили в Ночь Резни.

— Как ни называй, — неприятно усмехнулся Эбернетти, — суть от этого не меняется. Измена, наказание за которую всегда одно — смерть.

Возможно, он в этот момент имел в виду что-то свое, но Эйрел ни на шутку разозлился. У каждого человека есть свое уязвимое место, и его сейчас ткнули его в больное: чуть ли не попытались приравнять его праведную месть к преступлению. И он взвился:

— Вы еще скажите, что маму и моего брата Зелига тоже казнили за измену!

— Сочувствую твоему горю, — мягко начал Эбернетти, — но если бы твой отец не взбунтовался против императора, никто из твоих родных не пострадал бы…

Пропаганда Юрия именно так и объявляла. «Бунтовщики возмущают спокойствие в стране, подвергая опасности мирных жителей, вовлекая в свои преступные деяния членов собственных семей, женщин и детей»… Отец показывал ему эти листовки, после которых Эйрелу всегда хотелось стереть с пальцев даже самые малые следы типографской краски. Но одно дело — листовка, пустая бумажка, а другое — настоящий солдат, фронтовик, ветеран…

— Да что вы вообще понимаете! — накинулся он на Эбернетти.

— Я? — опешил тот.

— Да, вы!

— Кое-что понимаю, — отрезал отставной лейтенант, справившись с изумлением. — Я ведь воевал, мальчик.

— И что с того? Сейчас-то у вас в Округе никто сейчас не воюет, воюем мы! А вы просто отсиживаетесь тут в… в тылу, вот!