Фандом: Гарри Поттер. Канат, которым вы крепите свою лодку к пристани, не оберегает её он внезапного шторма, он просто не дает вам самостоятельно выйти в море.
Добавить в моё избранное
25 мин, 23 сек 5956
Она научилась терпеть, когда хочется разбить собеседнику голову, научилась молчать, когда едкие комментарии так и просятся наружу, улыбаться — когда самое время послать все к черту и уйти в закат.
С каждым днем сдерживаться удавалось все хуже, она это замечала. То нагрубит покупателю, то оштрафует помощницу почем зря, то переусердствует с очищающим заклинанием, и на вещи вместо пятна образуется дырка. Она чувствовала, как вибрирует воздух от магии, когда в магазине снова кто-то упоминал о свадьбе, ощущала покалывание на кончиках пальцев при словах о цвете платья невесты или месте проведения торжества, слышала, как подрагивают стекла витрин магазина, когда очередной покупатель с восторженной улыбочкой поднимал эту тему. У Пэнси чесались руки, а в горле стоял огромный ком, раздуваясь с каждым днем все больше.
Терпение окончательно лопнуло в пятницу, как раз в тот момент, когда Уизли снова заносил коробки с товаром. Пэнси показалось, что он как-то не так хмыкнул, случайно увидев её коллекцию статуэток в виде драконов. Это была святая и запретная тема в её жизни, единственная мечта, которую Персефона себе позволяла — увидеть дракона. Живого, настоящего, огнедышащего. Огромного, как скала, и грозного, как сама смерть.
— А еще говоришь, что драконья кожа всего лишь бизнес, Пэнси, — то, как Уизли снисходительно посмотрел на неё, ухмыляясь, окончательно сорвало все тормоза.
— Пошел ты к черту, к черту, к черту! — последняя капля, переполнила чашу её терпения, и гневный поток оскорблений, уничижительных сравнений и горьких слез выплеснулся прямо на ничего не подозревающего Чарльза. Пэнси кричала, швыряла предметы, бросалась заклятиями, топала ногами, рыдала во весь голос, проклинала его, на чем свет стоит. Она носилась по магазину, словно венгерская хвосторога, сшибая все на своем пути, превращая магазинную мебель в груды обломков.
Чарли работал с ней уже пять лет, и за все эти годы он ни разу не видел, чтобы Пэнси теряла контроль над собой. Воистину, даже адское пламя сейчас казалось более управляемым, нежели эта внезапно разбушевавшаяся женщина.
— Почему ты ему просто не скажешь? — спросил Чарли, когда она, обессиленная, рухнула в кресло за прилавком.
Персефона не сразу услышала его вопрос, подняв заплаканное и раскрасневшееся от криков и метаний лицо.
— Почему? — она переспросила, решив, что ей послышалось.
— Ну да, — спокойно ответил Уизли. — Почему ты просто не скажешь ему, что все еще влюблена?
— Почему не скажу? — абсолютно неуместная улыбка появилась на её лице. — Я? Ему?
Пэнси захотелось рассмеяться Чарли в лицо. Она хотела громко и с чувством высмеять накопившееся за все эти долгие-долгие дни. Пэнси обязательно это бы сделала, будь у неё хоть какие-то силы. Но её хватило только на то, чтобы махнуть палочкой в сторону камина.
— Уходи, Чарли.
— До следующей пятницы? — ей показалось, или это была надежда в голосе?
— До никогда, — у Персефоны совсем не осталось сил думать над тем, почему Уизли как-то сразу помрачнел и осунулся после её слов. Она уже понимала, что одной бутылкой вина её состояние сегодня не исправить.
Торги
— Нет, — Персефона Элоиза Паркинсон не торгуется.
— Ну, девушка, двадцать галлеонов за пару перчаток — это кощунство! — у прилавка стоит немолодой волшебник с широкими залысинами на лбу. Его маленькие выцветшие глазки лихорадочно блестят, нижняя губа подрагивает, словно он сейчас разревется, а крупные кольца на мизинцах выдают его благосостояние за три версты.
«У него есть деньги, он просто обычный жлоб», — думает Пэнси и равнодушно отворачивается к другому покупателю. Она не торгуется. Больше — никогда.
Хватит с нее волдемортовских времен, когда торговаться приходилось за жизнь. И первых послевоенных лет, когда свобода стоила её семье состояния.
Персефона всю жизнь торговалась: с другими девочками, которым дарила всякие безделушки, чтобы они с ней дружили; с родителями, соглашаясь на брак с каким-то Лайонеллом или Леонардом, лишь бы не переводили в Шармбатон; с Драко, в конце концов, пытаясь быть его другом, когда в действительности была влюблена в него по уши.
«Почему ты ему просто не скажешь?»
Ах, Уизли, если бы все было так просто.
Тебе повезло родиться в семье, не ведающей о том, что такое правила приличия. Ты даже не знаешь, с какой стороны находится десертная вилка и сколько бокалов должно стоять за обеденным столом. Тебе не понять простую истину: в моем кругу это не принято. Так же не принято, как у вас — обращаться на Вы к родителям или вставать, когда женщина заходит в комнату.
Это происходит на уровне инстинктов, на уровне подсознания: ты просто знаешь, что нельзя открываться. Знаешь, потому что это в любой момент могут обернуть против тебя.
— Может, все-таки скинете парочку?
С каждым днем сдерживаться удавалось все хуже, она это замечала. То нагрубит покупателю, то оштрафует помощницу почем зря, то переусердствует с очищающим заклинанием, и на вещи вместо пятна образуется дырка. Она чувствовала, как вибрирует воздух от магии, когда в магазине снова кто-то упоминал о свадьбе, ощущала покалывание на кончиках пальцев при словах о цвете платья невесты или месте проведения торжества, слышала, как подрагивают стекла витрин магазина, когда очередной покупатель с восторженной улыбочкой поднимал эту тему. У Пэнси чесались руки, а в горле стоял огромный ком, раздуваясь с каждым днем все больше.
Терпение окончательно лопнуло в пятницу, как раз в тот момент, когда Уизли снова заносил коробки с товаром. Пэнси показалось, что он как-то не так хмыкнул, случайно увидев её коллекцию статуэток в виде драконов. Это была святая и запретная тема в её жизни, единственная мечта, которую Персефона себе позволяла — увидеть дракона. Живого, настоящего, огнедышащего. Огромного, как скала, и грозного, как сама смерть.
— А еще говоришь, что драконья кожа всего лишь бизнес, Пэнси, — то, как Уизли снисходительно посмотрел на неё, ухмыляясь, окончательно сорвало все тормоза.
— Пошел ты к черту, к черту, к черту! — последняя капля, переполнила чашу её терпения, и гневный поток оскорблений, уничижительных сравнений и горьких слез выплеснулся прямо на ничего не подозревающего Чарльза. Пэнси кричала, швыряла предметы, бросалась заклятиями, топала ногами, рыдала во весь голос, проклинала его, на чем свет стоит. Она носилась по магазину, словно венгерская хвосторога, сшибая все на своем пути, превращая магазинную мебель в груды обломков.
Чарли работал с ней уже пять лет, и за все эти годы он ни разу не видел, чтобы Пэнси теряла контроль над собой. Воистину, даже адское пламя сейчас казалось более управляемым, нежели эта внезапно разбушевавшаяся женщина.
— Почему ты ему просто не скажешь? — спросил Чарли, когда она, обессиленная, рухнула в кресло за прилавком.
Персефона не сразу услышала его вопрос, подняв заплаканное и раскрасневшееся от криков и метаний лицо.
— Почему? — она переспросила, решив, что ей послышалось.
— Ну да, — спокойно ответил Уизли. — Почему ты просто не скажешь ему, что все еще влюблена?
— Почему не скажу? — абсолютно неуместная улыбка появилась на её лице. — Я? Ему?
Пэнси захотелось рассмеяться Чарли в лицо. Она хотела громко и с чувством высмеять накопившееся за все эти долгие-долгие дни. Пэнси обязательно это бы сделала, будь у неё хоть какие-то силы. Но её хватило только на то, чтобы махнуть палочкой в сторону камина.
— Уходи, Чарли.
— До следующей пятницы? — ей показалось, или это была надежда в голосе?
— До никогда, — у Персефоны совсем не осталось сил думать над тем, почему Уизли как-то сразу помрачнел и осунулся после её слов. Она уже понимала, что одной бутылкой вина её состояние сегодня не исправить.
Торги
— Нет, — Персефона Элоиза Паркинсон не торгуется.
— Ну, девушка, двадцать галлеонов за пару перчаток — это кощунство! — у прилавка стоит немолодой волшебник с широкими залысинами на лбу. Его маленькие выцветшие глазки лихорадочно блестят, нижняя губа подрагивает, словно он сейчас разревется, а крупные кольца на мизинцах выдают его благосостояние за три версты.
«У него есть деньги, он просто обычный жлоб», — думает Пэнси и равнодушно отворачивается к другому покупателю. Она не торгуется. Больше — никогда.
Хватит с нее волдемортовских времен, когда торговаться приходилось за жизнь. И первых послевоенных лет, когда свобода стоила её семье состояния.
Персефона всю жизнь торговалась: с другими девочками, которым дарила всякие безделушки, чтобы они с ней дружили; с родителями, соглашаясь на брак с каким-то Лайонеллом или Леонардом, лишь бы не переводили в Шармбатон; с Драко, в конце концов, пытаясь быть его другом, когда в действительности была влюблена в него по уши.
«Почему ты ему просто не скажешь?»
Ах, Уизли, если бы все было так просто.
Тебе повезло родиться в семье, не ведающей о том, что такое правила приличия. Ты даже не знаешь, с какой стороны находится десертная вилка и сколько бокалов должно стоять за обеденным столом. Тебе не понять простую истину: в моем кругу это не принято. Так же не принято, как у вас — обращаться на Вы к родителям или вставать, когда женщина заходит в комнату.
Это происходит на уровне инстинктов, на уровне подсознания: ты просто знаешь, что нельзя открываться. Знаешь, потому что это в любой момент могут обернуть против тебя.
— Может, все-таки скинете парочку?
Страница 3 из 8
