Фандом: Fullmetal Alchemist. Кимбли смог выбраться из Бездны.
Добавить в моё избранное
57 мин, 0 сек 11022
— И неожиданно беспечно улыбнулся, смахнув показное лицемерие. — Не откажусь.
Оливия уже не прятала выбившиеся из-под вороха спутанных претензий неожиданно мягкие, невесть откуда проглянувшие собственные ощущения, и, словно помолодев лет на десять, хохотала, откинув на спину густые спутанные светлые волосы, выбеленные северным ветром. Почти так же искренне, как и двадцать с лишним лет назад, в мирное время, в Центре, под сентябрьским солнцем, когда они оба были ещё так молоды и так искренне верили в своё дело, как могут верить только не видевшие горя души, не отравленные ни войной, ни смертью, не опаленные огреем пожара, рассеивающего пеплом чьи-то души.
Будто отголосок виденной Бездны, проскользнул неожиданно яркий, как старая фотография холодного отцветающего лета, отрывок из памяти: сентябрь, ворох несобранных листьев на дороге, тёмные окна, глядящие друг в друга через дорогу. Они идут рядом и о чём-то спорят — взгляд фокусируется как со стороны. Оба в тёмно-синих мундирах, оба оживлённо доказывают друг другу что-то: юноша с тонкими, но неприятно резкими чертами бледного лица и статная девушка почти четырьмя годами старше, из старинного знатного рода, надменная и неприступная, первая красавица Центра…
Так ясно, словно на забытом снимке.
Так ясно, словно разрушенная часовня без крыши, словно растерзанный картечью солдат, словно алая тень сухой от пустынного ветра бело-кровавой войны.
Так ясно, словно рассыпавшийся дождь.
— Не знаю ещё, была ли Бездна моей памятью или нет, — неожиданно сказал Кимбли, глядя на неё, — но иногда ты, кажется, снилась мне.
Они долго говорили — так, как говорят только давно знавшие друг друга не очень хорошие знакомые, неожиданно встретившиеся впервые за много лет и с удивлением обнаружившие, что время безвозвратно утекло, а вражда почему-то почти растворилась в безостановочном потоке часов и минут, смирившись со всеми странностями и проявлениями обострившегося нрава.
Разговоров хватило на всю метель и на затишье, которым сменился за стеной хлёсткий ветер, просыпая на горы последние крошки рассыпающейся дождём прямо в облаках зимы, и даже на краешек рассвета, окрасивший в какой-то неуловимый яркий цвет горную гряду на востоке.
Оливия длинно и плохо рассказывала о военных и штабных делах, о мирной жизни, о подозрениях насчёт драгмийских шпионов, досадливо жаловалась на «желторотых» новобранцев, не обращая внимание на остывавший чай, и не особенно сердилась, когда Кимбли нетерпеливо задавал вопросы, иногда перетекавшие в его собственный рассказ, долгий, без начала и конца, такой же, как и декабрьская метель, кружащая замёрзшие небесные слёзы в немыслимо хрупком и в то же время больно колющем танце. Более того, она даже вздыхала с облегчением, когда он перехватывал инициативу на себя, и слушала, перетекая в полусонное успокоенное состояние, подхватываемая ручьём длинных слов — этого не отнять, Зольф всегда умел рассказывать завораживающе красиво даже о бесчеловечных и ужасных вещах. А Кимбли говорил и говорил, смотрел то на неё, то на кружку с недопитым, безнадёжно холодным и оттого втрое невозможно горьким чаем (две кружки в столе. Каждому, что ли, предлагала?), то на потемневшую с давнего времени карту, то на бумагу, и сплетал всё новые и новые нити историй, словно стремясь выговориться за все дни и месяцы молчания и крика.
Через несколько часов Оливия начала немного засыпать, непозволительно вольно для генерала склоняясь на стол, и Кимбли хотел последовать её примеру — удивится же кто, если заглянет в кабинет и увидит, как комендант и подрывник мирно дремлют рядом прямо на столе с бумагами, пришла было в голову шальная мысль. Все планы перечеркнул собственный взгляд, случайно задевший тикавшие на столе, снятые генералом Армстронг с руки наручные часы на широком исцарапанном браслете.
— Комендант, подъём! Шесть утра без десяти, утренняя поверка.
Недовольно посмотрела на него одним глазом, Оливия оторвала тяжёлую от количества пропущенных через сознание историй голову от стола, сладко потягивая затёкшие руки.
— Заговорил меня до сна и ещё будит. Совести не прибавилось.
— Сказки сказками, а дело превыше всего. — Кимбли встал, придирчиво оправил завернувшийся ворот, пригладил шарф, взял со стола шляпу. — Если погода благоволит, то, не ошибусь, поезд отойдёт от станции в восемь двадцать две. Может, даже высплюсь в вагоне. К полудню буду на месте и закончу с поручением.
Оливия знала, что он прав — каждому своё, и внутри стало как-то немного тоскливо: воскресший, давно знакомый человек уходил.
— Обещайте, что серьёзно подумаете над моим предложением, майор, — сурово сказала она. — Вы от этого только выиграете.
Кимбли вежливо склонил голову, вспомнив о конфиденциальности беседы.
— Есть, господин генерал-майор, сэр, — и развернулся к двери.
Шаг, другой. Может…
— Кимбли!
Оливия уже не прятала выбившиеся из-под вороха спутанных претензий неожиданно мягкие, невесть откуда проглянувшие собственные ощущения, и, словно помолодев лет на десять, хохотала, откинув на спину густые спутанные светлые волосы, выбеленные северным ветром. Почти так же искренне, как и двадцать с лишним лет назад, в мирное время, в Центре, под сентябрьским солнцем, когда они оба были ещё так молоды и так искренне верили в своё дело, как могут верить только не видевшие горя души, не отравленные ни войной, ни смертью, не опаленные огреем пожара, рассеивающего пеплом чьи-то души.
Будто отголосок виденной Бездны, проскользнул неожиданно яркий, как старая фотография холодного отцветающего лета, отрывок из памяти: сентябрь, ворох несобранных листьев на дороге, тёмные окна, глядящие друг в друга через дорогу. Они идут рядом и о чём-то спорят — взгляд фокусируется как со стороны. Оба в тёмно-синих мундирах, оба оживлённо доказывают друг другу что-то: юноша с тонкими, но неприятно резкими чертами бледного лица и статная девушка почти четырьмя годами старше, из старинного знатного рода, надменная и неприступная, первая красавица Центра…
Так ясно, словно на забытом снимке.
Так ясно, словно разрушенная часовня без крыши, словно растерзанный картечью солдат, словно алая тень сухой от пустынного ветра бело-кровавой войны.
Так ясно, словно рассыпавшийся дождь.
— Не знаю ещё, была ли Бездна моей памятью или нет, — неожиданно сказал Кимбли, глядя на неё, — но иногда ты, кажется, снилась мне.
Они долго говорили — так, как говорят только давно знавшие друг друга не очень хорошие знакомые, неожиданно встретившиеся впервые за много лет и с удивлением обнаружившие, что время безвозвратно утекло, а вражда почему-то почти растворилась в безостановочном потоке часов и минут, смирившись со всеми странностями и проявлениями обострившегося нрава.
Разговоров хватило на всю метель и на затишье, которым сменился за стеной хлёсткий ветер, просыпая на горы последние крошки рассыпающейся дождём прямо в облаках зимы, и даже на краешек рассвета, окрасивший в какой-то неуловимый яркий цвет горную гряду на востоке.
Оливия длинно и плохо рассказывала о военных и штабных делах, о мирной жизни, о подозрениях насчёт драгмийских шпионов, досадливо жаловалась на «желторотых» новобранцев, не обращая внимание на остывавший чай, и не особенно сердилась, когда Кимбли нетерпеливо задавал вопросы, иногда перетекавшие в его собственный рассказ, долгий, без начала и конца, такой же, как и декабрьская метель, кружащая замёрзшие небесные слёзы в немыслимо хрупком и в то же время больно колющем танце. Более того, она даже вздыхала с облегчением, когда он перехватывал инициативу на себя, и слушала, перетекая в полусонное успокоенное состояние, подхватываемая ручьём длинных слов — этого не отнять, Зольф всегда умел рассказывать завораживающе красиво даже о бесчеловечных и ужасных вещах. А Кимбли говорил и говорил, смотрел то на неё, то на кружку с недопитым, безнадёжно холодным и оттого втрое невозможно горьким чаем (две кружки в столе. Каждому, что ли, предлагала?), то на потемневшую с давнего времени карту, то на бумагу, и сплетал всё новые и новые нити историй, словно стремясь выговориться за все дни и месяцы молчания и крика.
Через несколько часов Оливия начала немного засыпать, непозволительно вольно для генерала склоняясь на стол, и Кимбли хотел последовать её примеру — удивится же кто, если заглянет в кабинет и увидит, как комендант и подрывник мирно дремлют рядом прямо на столе с бумагами, пришла было в голову шальная мысль. Все планы перечеркнул собственный взгляд, случайно задевший тикавшие на столе, снятые генералом Армстронг с руки наручные часы на широком исцарапанном браслете.
— Комендант, подъём! Шесть утра без десяти, утренняя поверка.
Недовольно посмотрела на него одним глазом, Оливия оторвала тяжёлую от количества пропущенных через сознание историй голову от стола, сладко потягивая затёкшие руки.
— Заговорил меня до сна и ещё будит. Совести не прибавилось.
— Сказки сказками, а дело превыше всего. — Кимбли встал, придирчиво оправил завернувшийся ворот, пригладил шарф, взял со стола шляпу. — Если погода благоволит, то, не ошибусь, поезд отойдёт от станции в восемь двадцать две. Может, даже высплюсь в вагоне. К полудню буду на месте и закончу с поручением.
Оливия знала, что он прав — каждому своё, и внутри стало как-то немного тоскливо: воскресший, давно знакомый человек уходил.
— Обещайте, что серьёзно подумаете над моим предложением, майор, — сурово сказала она. — Вы от этого только выиграете.
Кимбли вежливо склонил голову, вспомнив о конфиденциальности беседы.
— Есть, господин генерал-майор, сэр, — и развернулся к двери.
Шаг, другой. Может…
— Кимбли!
Страница 15 из 17
