Фандом: Fullmetal Alchemist. Кимбли смог выбраться из Бездны.
Добавить в моё избранное
57 мин, 0 сек 10996
— И, определённо, ты кое-чего достоин, раз стоишь здесь. Уж тем более — того, чтобы отпереть свои двери и идти дальше. — Бесплотная рука махнула назад.
Врата, верхушка которых терялась где-то далеко, а порога, кажется, и не было вовсе, чем-то тянули к себе, безудержно манили, словно ловко цепляли невидимыми тенями, влекущими в неизвестность. Отгоняя наваждение, Кимбли пощёлкал пальцами, собирая мысли воедино и что-то методично соображая.
— Всё-таки я одного не могу понять. Давно известно, что через Врата может пройти лишь тот, кто совершил человеческое преобразование. То есть, иначе говоря, нарушил запрет. А как же я?
— Разве ты не нарушил запрет, когда сломал рамки, сохранив самоё себя в потоке времени и вернувшись к своим Вратам?
Кимбли, признавая правоту этих слов, промолчал.
— Врата заждались тебя, мальчик Джей, — ещё шире расползлась ухмылка неосязаемого стража.
Алхимик подошёл к ним, зачем-то погладил изрезанную формулами и знаками холодную исщербленную поверхность, и замер, стараясь как можно сильнее, дольше и глубже осознать внутри себя это невероятное, в чём-то тревожное и даже немного чужое чувство: он отпущен обратно. Пускай туда, где его не ждут и вряд ли вспоминают добрым словом, пускай туда, где прошёл не один день без него. Пускай.
Но, почему-то думалось ему, именно там, на этой бедной, сожжённой вековыми войнами и голодом, неродящей земле, которая дала приют безжалостным, жестоким и смелым людям со светлыми глазами, на той земле, где по закону жизни или по приказу были отпущены в мир лучший исстрадавшиеся души, ему отыщется приют, крыша над головой. И, может быть, ещё найдётся хоть кто-нибудь, кто найдёт в себе силы простить ему его грехи. Найдётся тот, кто разрешит ему творить дальше.
Вспомнилось, как за секунду до смерти плакала, не видя его, смуглая женщина, как замахивался ножом, ощеря отсутствие передних зубов, озлобленно кричащий юноша, как беспомощно расплелись мягкие, вбитые чьим-то каблуком в пыль волосы убитой аместрийки в изорванном переднике врача, как вымученно улыбался раненый ишварский солдат, зажимавший кровоточащие раны, как секунду спустя рухнули стены, под которыми он стоял. И — сквозь грохот ломающегося и крошащегося камня — еле различимый хруст раздробленных костей…
Я помню вас. Всех до единого. Не забуду. Уж в этом сомневаться нет смысла. А вы меня не забывайте. Хотя… вам уж незачем, вы и себя-то, поди, позабыли. Буду помнить за всех.
Кимбли приложил ладони к створкам, с силой нажал — и огромные двери неожиданно легко поддались, открывая границы между мирами, а в лицо хлынул белый, невозможно режущий глаза свет.
«Возвращаюсь», — подумал он. Наконец-то. Будь что будет.
И ступил вперёд.
Август 1920 года
Первым, что он полностью осознал после того, когда в раскрывшиеся и тут же зажмурившиеся от боли глаза хлынула синева неба, кажущаяся ослепительной, как брызги солнечных лучей, когда отхлынула волной прилива накопленная ненависть, отчаянно скручивающая изнутри боль, отступили прочь давние уродливые кошмары, был судорожный, хриплый вдох, прервавшийся кашлем.
Второй вдох, третий. Четвёртый. Пятый. Колкая сухость во рту.
Стук сердца, поначалу тихий и медленный, всё более отчётливый с каждой секундой, превращавшейся в вечность и вновь перетекавшей в считанные мгновения.
Дышать становилось всё легче. Воздух пах ранней осенью.
Постепенно впитывались в тело и другие постепенно просыпающиеся ощущения. Боль в неловко вывернутой руке, холод остывающей земли, усталость. Вокруг стояла звенящая тишина.
В душе было пусто, как в растрескавшемся разбитом кувшине, и это приводило в смятение сильнее всего. Что вообще должен чувствовать тот, кто выбрался из Бездны непонятно через сколько лет, сохранив разум и тело? Что должно твориться в голове после всего увиденного? Что угодно, но ведь не эта безнадёжная пустота, верно? Побочные эффекты, что ли?
Кимбли попытался приподняться, опираясь на локти, и чуть не потерял сознание, осев на ослабших руках и жалко ткнувшись лбом в сухую глину — так сильно закружилась голова из-за отхлынувшей крови. В глазах позеленело. Кое-как, кусая губы, злясь на свою слабость, сел и огляделся, тщетно пытаясь привести в порядок помутившееся зрение и то уплывающую куда-то вдаль, то возвращавшуюся обратно чёткость осознанных линий.
Трудно было сказать по окраине леса и полю, с которого, видно, совсем недавно была снята пшеница, сколько времени успело пройти в никуда с Назначенного Дня. Ветер холодил лицо, пробирал дрожью до самых костей, ползал скользким осенним ознобом по жёсткой земле.
Отчего-то пришло в голову: ведь тогда, перед тем, как всё случилось, у него была сломана шея — он слишком отчётливо, слишком болезненно слышал, как хрустнули кости свода и шейные позвонки, — во рту собиралась кровь из прокушенного горла, мешала и без того тяжёлому, свистящему в пробитой гортани дыханию.
Врата, верхушка которых терялась где-то далеко, а порога, кажется, и не было вовсе, чем-то тянули к себе, безудержно манили, словно ловко цепляли невидимыми тенями, влекущими в неизвестность. Отгоняя наваждение, Кимбли пощёлкал пальцами, собирая мысли воедино и что-то методично соображая.
— Всё-таки я одного не могу понять. Давно известно, что через Врата может пройти лишь тот, кто совершил человеческое преобразование. То есть, иначе говоря, нарушил запрет. А как же я?
— Разве ты не нарушил запрет, когда сломал рамки, сохранив самоё себя в потоке времени и вернувшись к своим Вратам?
Кимбли, признавая правоту этих слов, промолчал.
— Врата заждались тебя, мальчик Джей, — ещё шире расползлась ухмылка неосязаемого стража.
Алхимик подошёл к ним, зачем-то погладил изрезанную формулами и знаками холодную исщербленную поверхность, и замер, стараясь как можно сильнее, дольше и глубже осознать внутри себя это невероятное, в чём-то тревожное и даже немного чужое чувство: он отпущен обратно. Пускай туда, где его не ждут и вряд ли вспоминают добрым словом, пускай туда, где прошёл не один день без него. Пускай.
Но, почему-то думалось ему, именно там, на этой бедной, сожжённой вековыми войнами и голодом, неродящей земле, которая дала приют безжалостным, жестоким и смелым людям со светлыми глазами, на той земле, где по закону жизни или по приказу были отпущены в мир лучший исстрадавшиеся души, ему отыщется приют, крыша над головой. И, может быть, ещё найдётся хоть кто-нибудь, кто найдёт в себе силы простить ему его грехи. Найдётся тот, кто разрешит ему творить дальше.
Вспомнилось, как за секунду до смерти плакала, не видя его, смуглая женщина, как замахивался ножом, ощеря отсутствие передних зубов, озлобленно кричащий юноша, как беспомощно расплелись мягкие, вбитые чьим-то каблуком в пыль волосы убитой аместрийки в изорванном переднике врача, как вымученно улыбался раненый ишварский солдат, зажимавший кровоточащие раны, как секунду спустя рухнули стены, под которыми он стоял. И — сквозь грохот ломающегося и крошащегося камня — еле различимый хруст раздробленных костей…
Я помню вас. Всех до единого. Не забуду. Уж в этом сомневаться нет смысла. А вы меня не забывайте. Хотя… вам уж незачем, вы и себя-то, поди, позабыли. Буду помнить за всех.
Кимбли приложил ладони к створкам, с силой нажал — и огромные двери неожиданно легко поддались, открывая границы между мирами, а в лицо хлынул белый, невозможно режущий глаза свет.
«Возвращаюсь», — подумал он. Наконец-то. Будь что будет.
И ступил вперёд.
Август 1920 года
Первым, что он полностью осознал после того, когда в раскрывшиеся и тут же зажмурившиеся от боли глаза хлынула синева неба, кажущаяся ослепительной, как брызги солнечных лучей, когда отхлынула волной прилива накопленная ненависть, отчаянно скручивающая изнутри боль, отступили прочь давние уродливые кошмары, был судорожный, хриплый вдох, прервавшийся кашлем.
Второй вдох, третий. Четвёртый. Пятый. Колкая сухость во рту.
Стук сердца, поначалу тихий и медленный, всё более отчётливый с каждой секундой, превращавшейся в вечность и вновь перетекавшей в считанные мгновения.
Дышать становилось всё легче. Воздух пах ранней осенью.
Постепенно впитывались в тело и другие постепенно просыпающиеся ощущения. Боль в неловко вывернутой руке, холод остывающей земли, усталость. Вокруг стояла звенящая тишина.
В душе было пусто, как в растрескавшемся разбитом кувшине, и это приводило в смятение сильнее всего. Что вообще должен чувствовать тот, кто выбрался из Бездны непонятно через сколько лет, сохранив разум и тело? Что должно твориться в голове после всего увиденного? Что угодно, но ведь не эта безнадёжная пустота, верно? Побочные эффекты, что ли?
Кимбли попытался приподняться, опираясь на локти, и чуть не потерял сознание, осев на ослабших руках и жалко ткнувшись лбом в сухую глину — так сильно закружилась голова из-за отхлынувшей крови. В глазах позеленело. Кое-как, кусая губы, злясь на свою слабость, сел и огляделся, тщетно пытаясь привести в порядок помутившееся зрение и то уплывающую куда-то вдаль, то возвращавшуюся обратно чёткость осознанных линий.
Трудно было сказать по окраине леса и полю, с которого, видно, совсем недавно была снята пшеница, сколько времени успело пройти в никуда с Назначенного Дня. Ветер холодил лицо, пробирал дрожью до самых костей, ползал скользким осенним ознобом по жёсткой земле.
Отчего-то пришло в голову: ведь тогда, перед тем, как всё случилось, у него была сломана шея — он слишком отчётливо, слишком болезненно слышал, как хрустнули кости свода и шейные позвонки, — во рту собиралась кровь из прокушенного горла, мешала и без того тяжёлому, свистящему в пробитой гортани дыханию.
Страница 5 из 17
