Фандом: Fullmetal Alchemist. Кимбли смог выбраться из Бездны.
Добавить в моё избранное
57 мин, 0 сек 10997
Теперь же ничего вроде бы не мешало, словно не случалось. Не случалось… а разве что-то даётся даром?
Похудевшая рука сама собой механически потянулась к шее, осторожно ощупала её, спустилась под острый кадык, под лохмотья разодранной рубашки. Пальцы нащупали стянутую кожу и зажившие рубцы, оставленные клыками. Не веря себе, Кимбли ещё раз вдохнул — глубоко, всеми иссякшими силами давно не ощущавших вкус жизни лёгких — и почувствовал, что в глазах колет. Песок или запоздалое осознание того, что жив?
Жив. Жив, — твердил он сам себе. Жив. Значит, зачем-то нужен ещё здесь, раз смог выбраться из-за той стороны.
Или кому-то.
Или просто срок не пришёл уходить.
Абсолютная тишина вокруг не мешала сосредоточиться на одной мысли, но и настораживала, заставляя нервничать: отточенный до предельной ясности, улавливавший малейшие колебания сдвигов земных плит и шорохи чьих-то шагов, слух не подводил почти никогда. Не было слышно шороха в ветвях ив, хотя ветер ощутимо терзал тело, заставляя зябко ёжиться, а зубы начинали стучать. Не было слышно вообще ничего.
Проверяя свою догадку, Кимбли поднёс руку к правому уху и щёлкнул пальцами раз, другой, третий, всё сильнее, в смятении силясь расслышать давно знакомые, отработанные до автоматизма хрусткие щелчки. К левому. Чувствительные некогда уши, различавшие треск каждой ломающейся кости, каждого падавшего камешка в хаосе разрушения, уловили только звенящую пустоту.
Ударила отголоском утихшая боль в глазах, на миг ослеплённых потоком неисчислимой ленты увиденной, слившейся в единый поток информации — реальной и невещественно-прозрачной, болезненно припомнился холод касания бесплотных тонких пальцев, тянущихся из пустоты и проникающих под кожу, в самое сердце, внутрь головы. Скручивающее, затмевающее оставшийся нетронутым разум осознание пропущенной сквозь сознание истины. Хруст наживо, безо всякой подготовки, безжалостно выдираемых барабанных перепонок.
И кровь. Снова кровь…
Необычно чётко, безнадёжно, как-то пугающе оглушительно и веско, как удар колокола, отозвался в голове собственный осипший от долгого молчания голос:
— Твою ж мать…
Из ушей по шее с обеих сторон медленно стекало что-то липкое и тёплое, и Кимбли, поднеся ладонь к уху, нащупал горячую кровь и разбухшие от тяжёлой влаги, отяжелевшие пряди. Отнял руку и посмотрел на тёмную кровь, замазавшую чёткие тонкие линии татуировки и белую полосу резаного шрама.
Платой за жизнь стал слух.
Чёрт, видит Бог, которого нет, ибо он обрушил бы на него свою кару много лет назад, Кимбли выиграл у смерти — усмешка искривила рот. Его уже пробовали убивать — не убили, не одолели.
Ещё одного такого раза уже точно не будет. Ну и правильно. Это было бы уже слишком.
Долго же придётся привыкать, искать способ хоть чуточку выползти из звонкой глухоты, но это ничего. Отделался малой кровью. Выкарабкается, потому что сам так хочет, никто не просил. Не привыкать, не маленький уже. У него много времени, много познаний. Только полный слабак, предавший свои принципы, продался бы пожизненной обиде.
Бога в этом мире, видно, нет, иначе кара для Кровавого Алхимика была бы не такой, совсем не такой…
По крайней мере, дышать-то он ещё может.
Получается, что искать у Бога справедливости — действительно совершенно бессмысленно.
Давай за тех…
Давай за жизнь,
Давай помянем тех, кто с нами был.
Февраль шёл на убыль, запоздало принося ночные морозы, разбивающиеся в мелкие крошева осколков, отражающие тысячи преломленных горстей красного солнца по теплеющим отогревающимся часам рассвета, и заблестевший под касаниями первого предвесеннего тепла лёд, плача прозрачным хрусталём, капал вниз, собираясь в холодные лужи среди пара оттаивавшей северной земли.
Шёл шестой год после Назначенного Дня.
Шестой мирный год без гражданской войны.
Страшные события потихоньку стирались из человеческой памяти так, как имеет прекрасное свойство стираться всякая память о кровавых бойнях, разрушениях и стылом, неприятном горе. На развалинах шли большие стройки, живые отыскивали и вновь хоронили своих павших, юг медленно восстанавливался, с каждым годом всё крепче и увереннее становясь на срастающиеся ноги; росли и играли на зараставших травой и осотом лугах дети, не знавшие дыхания войны; осенью с полей снимали рожь.
Жизнь шла своим чередом.
Тайком пересказываемые из уст в уста страшные истории, снятые с чьих-то немногим более длинных, чем требовалось бы, языков, оторванные от огромного полотна жизни и смерти и терявшие свой значимый вес, превращались в легенды, а легенды или становились сказками, или забывались вовсе, как всякое дурное воспоминание.
Похудевшая рука сама собой механически потянулась к шее, осторожно ощупала её, спустилась под острый кадык, под лохмотья разодранной рубашки. Пальцы нащупали стянутую кожу и зажившие рубцы, оставленные клыками. Не веря себе, Кимбли ещё раз вдохнул — глубоко, всеми иссякшими силами давно не ощущавших вкус жизни лёгких — и почувствовал, что в глазах колет. Песок или запоздалое осознание того, что жив?
Жив. Жив, — твердил он сам себе. Жив. Значит, зачем-то нужен ещё здесь, раз смог выбраться из-за той стороны.
Или кому-то.
Или просто срок не пришёл уходить.
Абсолютная тишина вокруг не мешала сосредоточиться на одной мысли, но и настораживала, заставляя нервничать: отточенный до предельной ясности, улавливавший малейшие колебания сдвигов земных плит и шорохи чьих-то шагов, слух не подводил почти никогда. Не было слышно шороха в ветвях ив, хотя ветер ощутимо терзал тело, заставляя зябко ёжиться, а зубы начинали стучать. Не было слышно вообще ничего.
Проверяя свою догадку, Кимбли поднёс руку к правому уху и щёлкнул пальцами раз, другой, третий, всё сильнее, в смятении силясь расслышать давно знакомые, отработанные до автоматизма хрусткие щелчки. К левому. Чувствительные некогда уши, различавшие треск каждой ломающейся кости, каждого падавшего камешка в хаосе разрушения, уловили только звенящую пустоту.
Ударила отголоском утихшая боль в глазах, на миг ослеплённых потоком неисчислимой ленты увиденной, слившейся в единый поток информации — реальной и невещественно-прозрачной, болезненно припомнился холод касания бесплотных тонких пальцев, тянущихся из пустоты и проникающих под кожу, в самое сердце, внутрь головы. Скручивающее, затмевающее оставшийся нетронутым разум осознание пропущенной сквозь сознание истины. Хруст наживо, безо всякой подготовки, безжалостно выдираемых барабанных перепонок.
И кровь. Снова кровь…
Необычно чётко, безнадёжно, как-то пугающе оглушительно и веско, как удар колокола, отозвался в голове собственный осипший от долгого молчания голос:
— Твою ж мать…
Из ушей по шее с обеих сторон медленно стекало что-то липкое и тёплое, и Кимбли, поднеся ладонь к уху, нащупал горячую кровь и разбухшие от тяжёлой влаги, отяжелевшие пряди. Отнял руку и посмотрел на тёмную кровь, замазавшую чёткие тонкие линии татуировки и белую полосу резаного шрама.
Платой за жизнь стал слух.
Чёрт, видит Бог, которого нет, ибо он обрушил бы на него свою кару много лет назад, Кимбли выиграл у смерти — усмешка искривила рот. Его уже пробовали убивать — не убили, не одолели.
Ещё одного такого раза уже точно не будет. Ну и правильно. Это было бы уже слишком.
Долго же придётся привыкать, искать способ хоть чуточку выползти из звонкой глухоты, но это ничего. Отделался малой кровью. Выкарабкается, потому что сам так хочет, никто не просил. Не привыкать, не маленький уже. У него много времени, много познаний. Только полный слабак, предавший свои принципы, продался бы пожизненной обиде.
Бога в этом мире, видно, нет, иначе кара для Кровавого Алхимика была бы не такой, совсем не такой…
По крайней мере, дышать-то он ещё может.
Получается, что искать у Бога справедливости — действительно совершенно бессмысленно.
Страница 2. Воспоминания
Давай за жизнь…Давай за тех…
Давай за жизнь,
Давай помянем тех, кто с нами был.
Февраль шёл на убыль, запоздало принося ночные морозы, разбивающиеся в мелкие крошева осколков, отражающие тысячи преломленных горстей красного солнца по теплеющим отогревающимся часам рассвета, и заблестевший под касаниями первого предвесеннего тепла лёд, плача прозрачным хрусталём, капал вниз, собираясь в холодные лужи среди пара оттаивавшей северной земли.
Шёл шестой год после Назначенного Дня.
Шестой мирный год без гражданской войны.
Страшные события потихоньку стирались из человеческой памяти так, как имеет прекрасное свойство стираться всякая память о кровавых бойнях, разрушениях и стылом, неприятном горе. На развалинах шли большие стройки, живые отыскивали и вновь хоронили своих павших, юг медленно восстанавливался, с каждым годом всё крепче и увереннее становясь на срастающиеся ноги; росли и играли на зараставших травой и осотом лугах дети, не знавшие дыхания войны; осенью с полей снимали рожь.
Жизнь шла своим чередом.
Тайком пересказываемые из уст в уста страшные истории, снятые с чьих-то немногим более длинных, чем требовалось бы, языков, оторванные от огромного полотна жизни и смерти и терявшие свой значимый вес, превращались в легенды, а легенды или становились сказками, или забывались вовсе, как всякое дурное воспоминание.
Страница 6 из 17
