Фандом: Fullmetal Alchemist. Кимбли смог выбраться из Бездны.
Добавить в моё избранное
57 мин, 0 сек 10998
Тихо растворялись в прошлом были о полулюдях, полузверях, о возвращённой с того света душе, о порождениях мрака, игравших человеческими жизнями, и от всего этого оставались только клочья воспоминаний да кошмары, порой неясно видящиеся ночью при луне. И история алхимика-еретика, убийцы, который так хотел узнать будущее, тоже стиралась с годами, продолжая жить в смутных воспоминаниях и сухих цифрах, обозначавших в военных документах факты и даты из не очень-то долгой и весьма бурной жизни.
Не было ни похорон, ни слёз, ни даже формального, по-военному сдержанного прощания — никто не нашёл тела, которое можно было бы вернуть земле. Он никому не был нужен. Мало кто вспоминал о нём и тем более искренне горевал, а родных и близких давно не осталось. И лишь немногие равнодушно снимали шапки.
— Странный он был, — вспоминали изредка. — Чудной. Ни в грош жизнь не ставил, ни чужую, ни свою. Через это и конец, поди, нашёл.
— А на войне стоял да слушал, как здания рушатся. Чуть не плясал на обломках. Видели вы где-нибудь ещё, чтоб человек наслаждался грохотом обвала?
— Его во времена зачистки белым дьяволом прозывали. Белый дьявол с холодными глазами… Убивал и не жалел. Ни себя, ни чужих.
— Может, он и вправду душу продал.
— Сам себя проклял, бессердечный, сам. И, правду говоря, заслужил.
— Кто из ветеранов Ишварской бойни проклятья не заслуживает?
И, наверное, на всём свете только один человек нехотя, но против воли часто перебирал в памяти смутные воспоминания; тот, что сейчас был на севере, вернувшись после всего случившегося к привычному делу — империя не желала пока полностью соблюдать молчаливо-натянутое перемирие, а и без того уставшей стране не нужны были раздраи и конфликты. Человек, так и не пожелавший после всего случившегося отойти от привычного дела.
— Дурень, — горько сказала генерал-майор Армстронг, узнав обстоятельства его ухода из этого мира. — На своё же напоролся. Ну, хоть не изменил себе — и то хорошо. Вечная память.
Отчего-то далеко внутри было больно осознавать ту простую и тяжкую истину, что того, кто натворил столько ужасных и завораживающе-жестоких дел, больше нет. Может, Оливия ненавидела его за это, может, просто не хотела слышать о его шашнях с риском и жизнью на краю ножа, рука об руку со смертью; во всяком случае, хотела или убеждала себя в том, чтобы он раз и навсегда ушёл из её жизни и не напоминал о своём существовании. Но отчего-то она даже и не думала никогда, что Зольф Джей Кимбли, безбожник, убийца, бессовестный, никого не жалеющий, бескомпромиссный солдат, идеальное орудие убийства, может погибнуть, покинув этот мир. Он словно был бессмертен.
Оливия никому не показывала, что где-то на самой глубине она всякий раз с тихой скорбью поминала каждого павшего, вспоминая перед свежевырытой разверстой ямой минуты его жизни — солдата ли, командира, помощника, просто знакомого. Не раз твердила себе, что надо просто-напросто смириться и принять тот факт, что всякий человек смертен, даже иногда внезапно смертен: мёртвые остаются в прошлом, а её, живую, и других выживших ждёт будущее, ждущее, чтоб его обустроили те люди, которым выпало право дышать. И вроде смирилась с течением размеренных лет со всеми виденными смертями, вновь окунулась с головой в прежнюю жизнь, вновь смотрела вдаль со стены, стоя один на один с ночной мятущейся снежной стихией — тем людям, кто стоял за её спиной, кто вместе с ней поднимался в бой по первому же слову, она была нужна не меньше, чем всей стране.
Но отчего-то иногда, в редкие минуты покоя, когда выпадало время обогреться, помолчать, просто выпить чая, слушая, как воет ветер в горных елях за оборонительной траншеей, вспоминались брошенные как-то в невысказанном упрёке слова:
«Хоть кто-нибудь есть на белом свете, кто помнит, что вы женщина?»
Был один, признавалась Оливия сама себе, стиснув зубы наперекор привычному упрямству, и горячая, многократно обкатанная кипятком старая кружка дрожала в стиснутых пальцах. Когда-то был… Теперь больше нет никого.
Январь 1916 года
Когда Оливии исполнилось сорок, она торжественно передала защиту крепости на три дня заместителю и махнула домой к родителям. Не сказать чтоб ей хотелось сидеть в тепле и покое, не без ворчливого внутреннего негодования оттаивать от северной пронизывающей мерзлоты и пропитываться душным ароматом домашнего затхлого тепла, выслушивая болтовню и попрёки матери — дескать, могла бы и почаще заезжать, чем на день в два года. Но, как ни крути, всё же иной раз тянуло к семье — туда, где её своенравной натуре в любом случае кто-нибудь да был от души счастлив.
Поседевшие родители были, мягко говоря, крепко ошеломлены, когда в дом довольно-таки бесцеремонно, совершенно не предупредив о своём грядущем приезде, ввалилась старшая дочь, притащившая с собой морозное дыхание бриггского дня и какие-то персональные растрёпанные, как собственные волосы, размышления, но искренне обрадовались нежданному визиту непутёвого первенца.
Не было ни похорон, ни слёз, ни даже формального, по-военному сдержанного прощания — никто не нашёл тела, которое можно было бы вернуть земле. Он никому не был нужен. Мало кто вспоминал о нём и тем более искренне горевал, а родных и близких давно не осталось. И лишь немногие равнодушно снимали шапки.
— Странный он был, — вспоминали изредка. — Чудной. Ни в грош жизнь не ставил, ни чужую, ни свою. Через это и конец, поди, нашёл.
— А на войне стоял да слушал, как здания рушатся. Чуть не плясал на обломках. Видели вы где-нибудь ещё, чтоб человек наслаждался грохотом обвала?
— Его во времена зачистки белым дьяволом прозывали. Белый дьявол с холодными глазами… Убивал и не жалел. Ни себя, ни чужих.
— Может, он и вправду душу продал.
— Сам себя проклял, бессердечный, сам. И, правду говоря, заслужил.
— Кто из ветеранов Ишварской бойни проклятья не заслуживает?
И, наверное, на всём свете только один человек нехотя, но против воли часто перебирал в памяти смутные воспоминания; тот, что сейчас был на севере, вернувшись после всего случившегося к привычному делу — империя не желала пока полностью соблюдать молчаливо-натянутое перемирие, а и без того уставшей стране не нужны были раздраи и конфликты. Человек, так и не пожелавший после всего случившегося отойти от привычного дела.
— Дурень, — горько сказала генерал-майор Армстронг, узнав обстоятельства его ухода из этого мира. — На своё же напоролся. Ну, хоть не изменил себе — и то хорошо. Вечная память.
Отчего-то далеко внутри было больно осознавать ту простую и тяжкую истину, что того, кто натворил столько ужасных и завораживающе-жестоких дел, больше нет. Может, Оливия ненавидела его за это, может, просто не хотела слышать о его шашнях с риском и жизнью на краю ножа, рука об руку со смертью; во всяком случае, хотела или убеждала себя в том, чтобы он раз и навсегда ушёл из её жизни и не напоминал о своём существовании. Но отчего-то она даже и не думала никогда, что Зольф Джей Кимбли, безбожник, убийца, бессовестный, никого не жалеющий, бескомпромиссный солдат, идеальное орудие убийства, может погибнуть, покинув этот мир. Он словно был бессмертен.
Оливия никому не показывала, что где-то на самой глубине она всякий раз с тихой скорбью поминала каждого павшего, вспоминая перед свежевырытой разверстой ямой минуты его жизни — солдата ли, командира, помощника, просто знакомого. Не раз твердила себе, что надо просто-напросто смириться и принять тот факт, что всякий человек смертен, даже иногда внезапно смертен: мёртвые остаются в прошлом, а её, живую, и других выживших ждёт будущее, ждущее, чтоб его обустроили те люди, которым выпало право дышать. И вроде смирилась с течением размеренных лет со всеми виденными смертями, вновь окунулась с головой в прежнюю жизнь, вновь смотрела вдаль со стены, стоя один на один с ночной мятущейся снежной стихией — тем людям, кто стоял за её спиной, кто вместе с ней поднимался в бой по первому же слову, она была нужна не меньше, чем всей стране.
Но отчего-то иногда, в редкие минуты покоя, когда выпадало время обогреться, помолчать, просто выпить чая, слушая, как воет ветер в горных елях за оборонительной траншеей, вспоминались брошенные как-то в невысказанном упрёке слова:
«Хоть кто-нибудь есть на белом свете, кто помнит, что вы женщина?»
Был один, признавалась Оливия сама себе, стиснув зубы наперекор привычному упрямству, и горячая, многократно обкатанная кипятком старая кружка дрожала в стиснутых пальцах. Когда-то был… Теперь больше нет никого.
Январь 1916 года
Когда Оливии исполнилось сорок, она торжественно передала защиту крепости на три дня заместителю и махнула домой к родителям. Не сказать чтоб ей хотелось сидеть в тепле и покое, не без ворчливого внутреннего негодования оттаивать от северной пронизывающей мерзлоты и пропитываться душным ароматом домашнего затхлого тепла, выслушивая болтовню и попрёки матери — дескать, могла бы и почаще заезжать, чем на день в два года. Но, как ни крути, всё же иной раз тянуло к семье — туда, где её своенравной натуре в любом случае кто-нибудь да был от души счастлив.
Поседевшие родители были, мягко говоря, крепко ошеломлены, когда в дом довольно-таки бесцеремонно, совершенно не предупредив о своём грядущем приезде, ввалилась старшая дочь, притащившая с собой морозное дыхание бриггского дня и какие-то персональные растрёпанные, как собственные волосы, размышления, но искренне обрадовались нежданному визиту непутёвого первенца.
Страница 7 из 17
